Тема: Каникулы Гегеля. Философская экспертократия Кубани

Анекдотический случай использования философской экспертизы краснодарской прокуратурой для усмирения представителя гражданского общества (анекдотический, по крайней мере, пока) демонстрирует не только устойчивое распределение политических позиций, но и, что гораздо более интересно, саму структуру политического функционирования "знания".

Доцент Геленджикского филиала КубГУ Рыбников, в своем развернутом анализе фразы "Свободу не дают, ее берут" цитирующий "философа Спинозу", Гегеля и собственное знание планов ЦРУ, обнаруживает проблему, которая опознается именно по гоголевскому оттенку всей этой истории. Дело не в том, что именно написано в заключении (вполне традиционно усматривающем в ближайшем городовом воплощение Мирового Духа и Абсолютной Идеи), и даже не в том, насколько легко осуществляется переход от доцентской, в полном смысле слова, философии к выводам, весьма пользительным для прокуратуры. Скорее в том, что факт подобной экспертизы вообще возможен и необходим в качестве именно социального факта, то есть вся смехотворность ситуации уже в том, что для прокуратуры вообще требуется некое "философское" заключение, что по каким-то причинам затребована эта сцепка бесполезного, именно что реферативного знания и государственного аппарата. Невежественность современного российского госаппарата определяется уже тем, что он создает некие "платоновские" аффекты, предполагая, что собственные действия, сколь угодно брутальные, можно оправдать или, напротив, отменить неким философским знанием. Именно это говорит о "адемократичности" ситуации, ее архаичности, а не конкретное содержание экспертизы. И этот факт скрыт как требованием отлучить прославившегося кубанского доцента от профессии, так и признанием полной адекватности его "заключения".

Правозащитники (не столько реальные, сколько представленные в юмористическом изложении, жанрово вполне правдивом), стремящиеся подвергнуть "доцента" остракизму и пригрозить персональной недоступностью грантов (правда, трудно представить, чтобы кубанский знаток Гегеля и плана Далласа жил на гранты), видимо, мечтают о вполне абсурдной ситуации, в которой философ на ставке должен был бы выступить с опровержением прокурорских инсинуаций и признать незаконным само существование Краснодарского законодательного собрания, а вместе с ним - и конституционного строя Кубани, России, а по возможности - и прочих неблагонадежных стран. То есть та же самая история, только вид сбоку.

Если попытаться немного выйти за пределы этой философской и политической картинки, внутри которой доцент выступает то палачом со спинозою под мышкой, то провозвестником будущих свобод, можно заметить, что проблема тут именно в выборе между двумя одинаково дурными сторонами альтернативы. По большому счету, "факт экспертизы" показывает, что экспертиза сама понимается не как нечто "независимое", а, напротив, как реализация уже имеющихся бюрократических возможностей. Философ в России, как и филолог, например, - это человек служивый, то есть просто служащий, по типу своего социального существования. Расцвет отечественной философии уже давно был определен ее официальными представителями по тому, насколько успешно Российское философское общество и другие институты, связывающие служивый философский люд в одно целое за счет машинки членских взносов и распределения ставок. Эта структура, естественно, не прозрачна для каких бы то ни было оценок "профессиональности", поскольку она в принципе не нацелена на собственно содержательную работу. Потому защита мировоззрения на своем служебном месте - это вполне нормальное занятие для профессионального философа в Кубанском крае.

Простая реализация "служебной" структуры осложнена тем, что она, конечно, радикально расслоена. Это вовсе не какой-то эгалитаризм "равенства перед мыслью". Привилегированные ее части (не только грантополучатели в столицах, но и просто начальники от философии в тех же провинциальных вузах, чья карьера, что замечательно, никак не пострадала ни от перестройки, ни от "путинского режима", ни от "медведевской оттепели") на деле не заинтересованы ни в задании какой-либо планки текстуальной и концептуальной работы (поскольку сами невежественны), ни в создании реального публичного философского пространства. Общность и принудительность служебной структуры интересным образом совмещается с персональностью выгод и личных устремлений. И даже с персональностью "научных интересов" - корпорация не контролирует содержательное производство и мнит это собственное равнодушие весьма серьезным достижением на пути к "свободе". В качестве "члена сообщества" ты уже являешься "философом", но, по большому счету, содержательность твоей речи административную структуру не волнует. Поэтому когда та же прокуратура обращается "за экспертизой" к представителю РФО или преподавателю ВУЗа, она на самом деле получает на выходе именно "частное мнение", "мировоззрение", освященное философским ярлыком.

В этом смысле критики доцента Рыбникова, стремящиеся поставить вопрос об ответственности (и легко доходящие до тезиса "вон из профессии!"), на деле требуют как будто "большей связности" и "профессиональной этичности", но само их требование может быть реализовано только за счет манипуляции служебной структурой, которая, естественно, расслоена неравенством, например тем, что можно было бы назвать grant divide. Обращение к "Подороге и Рыклину" с требованием усмирить развязанного кубанского доцента неявно выдает схему распределения власти и, в то же время, саму систему решений, которые всегда оказываются манипуляциями в пользу доминирующих членов сообщества - официальные "верхи" должны поддерживать "правозащитное" комильфо только для того, чтобы сохранить свои привилегии (хотя на самом деле они не так уж зависимы от грантов или международного признания, которое само во многом оказывается здесь фикцией). В этом смысле "правозащитники" не стремятся разрушить саму систему "службы" со всеми ее гоголевскими и щедринскими оттенками, они, по крайней мере в данном примере, стремятся использовать ее коррумпированную структуру, апеллируя непосредственно к "верхам" и манипулируя их интересами, тем самым только укрепляя всю систему в целом. Государственно-бюрократическое функционирование знания, видимо, должно остаться неизменным, вопрос только в том, чему именно оно будет служить в качестве инструмента - прокуратуре или мистическим грантодателям, трепетно оценивающим местную демократию. Собственно, это во многом отражает реальную политическую практики международной "демократизации" неолиберального толка (против которой возражали, например, многие американские демократы), которая предполагала консервирование "туземной" социальной структуры с получением контроля над "верхами", которыми можно манипулировать. Естественно, ни о какой "демократии", "экспертизе" и "философии" говорить в таком случае уже не приходится.

Все это функционирование "государственных жителей в условиях дефицитного грантополучения" создает негативную ситуацию, в которой каждый из вариантов представляется лишь "меньшим злом" по сравнению с конкурирующим "улучшенным вариантом". Огромный "институт философии" (если брать не собственно ИФРАН, а всех занятых в системе философского образования, чье количество можно оценить, просмотрев списки РФО) колеблется между несколькими устойчивыми состояниями, периодически совмещая их. Это либо просто обычная пост-социалистическая академическая "служба" с соответствующим расслоением преподавателей и администраторов, провинциальных доцентов и столичных "звезд", либо экспертный придаток государственной машины (на самом деле, совершенно необязательный и легкозаменимый), либо механизм формального протока грантов и соответствующей манипуляции реальными или мнимыми философскими "властями". Ни одной из структур "какая-то философия" не нужна. В этом смысле, логичным решением давно является отмена философского образования как такового и соответствующих институтов, однако это решение не вписано в логику ни одного из decision makers. Именно потому что философия никому из агентов власти (в том числе и внутрифилософской) не нужна, отменять ее никто не будет.

В этом смысле, пока нет ни одного влиятельного внеинституционального философского сообщества с реальной системой содержательного обсуждения и публичной оценки (с соответствующими публикационными и медийными возможностями), всегда можно ожидать появления очередной "экспертизы", в которой эксперт, обладая формальной лицензией на осуществление экспертной деятельности (близкая ситуация, если вспомнить, была и в случае попыток со стороны милиции закрыть "Фаланстер" на основании некоей "экспертизы" продававшейся в нем литературы со стороны "Института культурологии"), выдает в качестве заключения некоторые собственные диспозиции, о рациональности, взвешенности и просто проработанности которых в данной "государственной эпистеме" говорить не приходится - философ на то и философ, чтобы совмещать гегелевскую теорию права с историей ФСБ или ЦРУ. Позиция "чудака" и "мыслителя" здесь, в такой эпистеме, чудесным образом объединена с возможностью бесконечного бриколажа, имеющего в каждом случае особые задачи. Желание же, обнаруживаемое на стороне правозащитников и гранто(в)едов, "надавить" на структуру в "правильном направлении" обманчиво, и, более того, усиливает ее собственные манипуляционные механизмы, заставляя всех, кто входит в нее, рассматривать себя в качестве "сервомеханизмов" того или иного толка - то ли глобального процесса демократизации, то ли местной прокуратуры. Достойно ли философу оставаться здесь членом "философского общества" - это вопрос, в общем-то, давно уже риторический. Поэтому вместо того, чтобы апеллировать к "верхам" и "настоящим философам", угрожая им обрезанием грантов и тем, что "косо посмотрят", и тем самым уже работать "на структуру", стоит предложить следующее: действительно политическим жестом был бы, со стороны тех же "известных философов", выход из официальных философских структур, отказ от полномочий и членских билетов, отвержение самой логики политической псевдомобилизации философа "как члена корпорации". Естественно, этот ответ сейчас невозможен.

Дмитрий Кралечкин