Тема: Казус реализма: об одной недостоверной дискуссии и ее позитивных последствиях

Подменять политическую дискуссию обсуждением биографий - дурной тон. То же самое можно сказать и о глубокомысленном анализе обстоятельств того, кто, как и почему пришел в политику. Политика - это не селекционное животноводство и не разговор о личностях. К тому же, ситуация здесь в два счета выворачивается наизнанку: вопрошающий о персонах сам может быть привлечен к биографической ответственности.

Тем не менее, этот текст возник не на пустом месте и имеет собственную виртуальную родословную. Написать его пришлось для того, чтобы расставить точки над "i" в довольно странной дискуссии, развернувшейся вокруг термина "политический реализм" благодаря усилиям группы так называемых молодежных философов, представляющих нынешнюю редакцию "Русского журнала".

"Политическому реализму" в этой дискуссии был противопоставлен "политический романтизм". При беглом знакомстве с перепиской любому желающему становится очевидно: о чем в точности идет речь, "политические романтики" ни разу не задумались. Похоже, наличие означающих для "романтика" важнее понимания означаемого, манифесты важнее смыслов, а участие значительно престижнее победы. Что ж, это вполне укладывается в соответствующую интеллектуальную традицию. И уж лучше бы романтикам было писать стихи.

К генеалогии политромантизма

По большому счету, никакого противопоставления реализма и романтизма, разумеется, не существует. Наши молодежные философы изобрели от скуки и интеллектуальной тоски несколько терминов, да и только. Произошел этакий выкидыш от трудов Шмитта.

Те, кто создал эту оппозицию, излишне серьезно относятся к своему текущему чтению, чрезмерно увлечены литературоведением, либо занимаются построением "китайской классификации". Что ж, допустим, что политики делятся на набальзамированных, принадлежащих императору и только что разбивших кувшин. Звучит вполне правдоподобно.

Подлинное различие между теми, кто называет себя реалистами, и теми, кто погружен в литературные грезы, заключается в разном понимании (или - непонимании) природы власти. Но сначала немного предыстории.

Некоторое время назад среди тех, кто ассоциировал себя с "молодежной философией" и теперь симпатизирует романтизму, считалось хорошим тоном гореть в танке в степях Евразии. Конечно, все больше в мечтах - типичное состояние для романтика. Это было примерно в 2004-2005 годах. Но с тех пор многое изменилось. Теперь дух романтика воспламеняется от собрания сочинений великого немецкого политического философа, правоведа, антисемита и национал-социалиста Карла Шмитта. Так уж получилось, что наши романтики ищут вдохновение у юридических теоретиков нацизма. Вероятно, они полюбили его за многословный и туманный стиль письма.

Вот пример. Один из самопровозглашенных романтиков Константин Аршин сумел провести тонкое различие между социальными инженерами и социальными архитекторами. "Там, где социальной инженер видит неисправность, которую можно исправить, заменив деталь (социальный институт или человека), - пишет он, - социальный архитектор видит порок всей системы, предвидя, где в следующий раз придется столкнуться с неисправностью, и стремится перестроить всю систему, чтобы устранить это "слабое звено", трансформировав его". Различие настолько тонкое, что его, можно считать, и нет. Социальные науки используют понятие "социальной инженерии", но ничего не говорят нам о "социальных архитекторах". Точнее, социальные инженеры - это и есть социальные архитекторы, потому что оба подходят к обществу как к тому, что возникает намеренно, и что могут спланировать специально обученные эксперты. Вообще говоря, трудно представить себе романтика, который вдруг перестал грезить о прошлом и рефлексировать собственную "заброшенность" в политику и принялся оживленно планировать свое будущее. В этом смысле самым главным и последовательным романтиком был Джон Мейнард Кейнс, который как-то заявил, что в долгосрочной перспективе мы все мертвы.

Все становится понятнее, когда мы открываем, что суть политического романтизма - в переживаниях и вере. Аршин пишет про переживания тотальности в целостном знании. Борис Межуев прямо обращается к вере: "Романтизм есть в первую очередь вера в жизнь, вера в ее неотчужденность от мира идей, от царства метафизических смыслов. Абсурдная с трезвой рациональной точки зрения вера в то, что рядом с тобой нечто решается, причем решается таким образом, что любые перестановки наверху заведомо вторичны по отношению к тому, что совершается с нами и посреди нас".

Политика здесь - это переживание. И политический жест есть результат глубоко эмоционального переживания. Например, драматического переживания интеллектуала с рафинированным образованием, который вынужден существовать в среде часто, с его точки зрения, не слишком интеллектуальных политтехнологов и пропагандистов. Романтики переживают это как личную карьерную драму. В этом смысле, романтик несвободен. Романтик - конформист. Он готов быть слугой любого господина, потому что, если карьера – это всегда личная драма, то уже и не важно, кому служить.

В результате, весь романтизм вырождается в рефлексию по поводу того, как вышло, что романтика все-таки занесло в политику. Но именно здесь романтики и занимают свою нишу. Они стали выдавать свою рефлексию о собственной печальной судьбе в политике за политическую философию, факт личной биографии - за политическую позицию. Поэтому, по своей сути, вся романтическая публицистика - это бесчисленные примечания к биографической рефлексии романтиков.

Романтик ненавидит политику. Для него идеальная "политика" - это реальность, в которой нет политиков, но есть лишь романтики, занимающие позицию всезнающих менторов-энциклопедистов и отчитывающие чиновников и обычных граждан, словно пациентов в больнице. Положительным примером здесь, разумеется, была бы практика докторов Хауса и Кашпировского, часто предпочитавших терапии "доброе слово", если бы только эти культовые фигуры были, подобно политическим романтикам, сверхозабоченными моралью. Романтик - это человек, который хочет стать моральным образцом. Он хочет, чтобы его эзотерические знания стали условием возможности практики реальной политической дискуссии. В этом смысле, для романтика идеальный политик - это дипломированный моральный философ, в чем и состоит его основная добродетель. Фигура политика и политическое в целом приобретают сакральные очертания. Романтик не может не фетишизировать - как собственное прошлое, так и политику.

Таким образом, романтик не дает объяснения ни того, что такое политика, ни того, что такое государство, ни того, что такое свобода. Романтизм - это политическая философия русской интеллигенции, размазанной по стенке в последние годы перестройки. Теперь она блуждает по пустынным коридорам культуры с горящими глазами и спрашивает юношей, попадающихся на пути: мальчик, а ты романтик?

О политическом реализме

Теперь, отдав дань родословной, попытаемся разобраться с тем, что такое политический реализм. В отличие от романтиков, реалисты привыкли излагать свои мысли ясно. В первую очередь это должно означает готовность вести разговор о дефинициях.

Политический реализм - это позиция, согласно которой существует политическая реальность, не сводимая к реальности экономической, социальной или какой-либо иной. Политика, таким образом, не может быть полностью проанализирована в терминах социально-экономических интересов отдельных индивидов или их групп. Политические ставки могут существовать автономно и не зависеть от ваших экономических интересов или социальных контрактов, отражая те или иные ценности. В этом тезисе - базовая посылка реализма.

Из этого утверждения можно сделать два вывода. Во-первых, идеи имеют значение. Помимо власти капитала и военных администраций в качестве реальной силы в мире действует и власть идей. Власть идей помогает осуществлять политическую власть: ведь ни работодатель по отношению к работнику, ни господин по отношению к рабу не реализуют политическое правление. В первом случае речь идет об экономической сделке, во втором - о прямом физическом принуждении. Политика использует и власть денег, и прямое насилие, однако политическая власть не является ни тем, ни другим. Политическая власть реализуется, когда люди поступают так, а не иначе, потому что разделяют общие идеи.

Во-вторых, в политической реальности существуют институты власти, которые для внешнего наблюдателя часто остаются непрозрачными. И когда реалисты говорят о том, что их задача состоит в том, чтобы взять власть, это не следует интерпретировать как манифест революционной группы подпольщиков. Конечно, в России многим не дают покоя фантомы революционеров, заговорщиков и невротичных юношей-богоискателей. Но к реализму многотомные труды традиционных русских философов не имеют никакого отношения.

Власть (и связанная с ней социальная реальность) понятна тому, кто ее реализует. Взять власть - значит понять ее. Проблема экспертного сообщества и политических публицистов состоит в том, что у них, возможно, есть представление о том, какой власть должна быть, но они совершенно не представляют себе, чем власть является в реальности. Более того, многие из них- почти все - решительно воротят от этого вопроса нос! Такое отсутствие любопытства не слишком удивляет: реальность, в сущности, является довольно шокирующей вещью, о которой действительно лучше и спокойнее ничего не знать. Во многом именно по этой причине ставка на взятие власти кажется экспертам невозможной.

Тезис о внешней непрозрачности власти не означает, что она есть вещь в себе. Он означает лишь то, что существует разрыв между политическим должным и политическим сущим, между репрезентацией политики и политической реальностью. Отсюда, повторим это еще раз, следует то, что понять политическую реальность можно лишь став властью. Поэтому реалисты и выступают против "экспертократии".

Функция экспертов в текущей российской политики ограничивается симуляцией отправления властных функций. Они представляют публике не власть, а ее имитацию. Непреднамеренным результатом этой деятельности является распространенная вера в саму имитацию: эксперты часто склонны верить тому, что говорят. Экспертосфера страдает болезнью наивного реализма, искренне подменяя власть ее представлением.

Итак, с одной стороны идеи имеют значение, а с другой - понимание политической реальности возможно лишь в условиях овладения властью. Это означает, что власть является машиной для производства и модернизации идей или ценностей. Лишь взяв власть, вы можете сконструировать идеи, которые работоспособны в данной политической реальности и при этом адекватны вашим ценностям. Типичным примером здесь может служить политика большевиков в 1917-1929 годах, когда программы и идеи партии постоянно подвергались существенной реконструкции. Большевики, безусловно, были последовательными политическими реалистами. Из чего, впрочем, было бы неправильно делать вывод о том, что все политические реалисты являются большевиками.

Власть государства и ее границы

Важнейшей политической проблемой сегодня является вопрос о границах, масштабах и полномочиях государственной власти. В России этот вопрос стоит особенно остро. Традиционно главным источником преобразований в России выступало государство. Все реформы, направленные на стимулирование развития страны всегда проводились сверху. При этом на сегодняшний день принципы управления и экономической политики, основанные на сверхцентрализованном контроле со стороны государства, доказали свою нежизнеспособность. Российская экономика и общество неконкурентоспособны и постоянно требуют все большей опеки со стороны государства.

В случае дальнейшего развития этой тенденции распад Российской Федерации неизбежен. Усиление роли государства в общественной жизни лишь ускоряет этот процесс. Парадокс заключается в том, что сегодня российская государственная власть является единственным политическим агентом, способным осознать эту проблему и попытаться переломить ситуацию. Государство должно самостоятельно ограничить свои полномочия для того, чтобы выжить.

Несмотря на чарующую силу иллюзий, связанных с единством и могуществом государства, само по себе государство не является ценностью. Государство следует понимать как институт, созданный для решения некоторых задач, причем важной особенностью этого института становится его способность преследовать собственные цели и задачи, не связанные с задачами общества или отдельных индивидов.

Хорошее государство отличается от плохого по двум критериям. Во-первых, оно успешно справляется со своими задачами, связанными с защитой основных прав и свобод граждан. Во-вторых, его собственные цели по возможности противоречат целям его граждан в минимальной степени.

Исходя из этого, государство может быть "большим" или "маленьким" в зависимости от внешней конъюнктуры. Принципиально важно, чтобы в политическую систему были заложены механизмы сокращения и увеличения объема государственной власти.

Реалисты могут выступать за минимальное государство или же быть сторонниками интервенционизма. Однако государство определенно нельзя рассматривать как органическое целое. Архаичная и примитивная гегельянская концепция государства должна быть отправлена на свалку. Государство не является "благожелательным деспотом", принимающим решения как "один человек". Не является государство и воплощением морали. Но это не означает того, что государство не может совершаться моральные действия и подвергаться, соответственно, моральной оценке. Государство не является чем-то более мудрым, чем отдельные индивиды и группы в обществе.

Продолжение следует

Олег Игнатов, Кирилл Мартынов