Тема: Мы их не убивали!

Два одиночества

Поляки – не самая любимая в Европе нация. В конкурсе "С кем бы вы не хотели оказаться в одной тюремной камере?", поляки наверняка бы вышли в финал. Новая европейская идентичность поляков маркируется по преимуществу негативно, достаточно вспомнить контрпропагандистское клише "Польский сантехник" времен избирательной кампании Николя Саркози, тем более показательное, чем меньше оно соответствовало реальности трудовой миграции во Франции. Или обратить внимание на новую "мемуарную политику" ФРГ: в воспоминаниях солдат вермахта и ваффен-СС, публикуемых ныне, ужасы польского плена зачастую перекрывают кошмары "миллионов изнасилованных русскими варварами".

Несмотря на объявленный всеевропейский траур 12 апреля, реакция европейских медиа на беспрецедентную катастрофу, в которой погибла существенная часть политической элиты целой страны, оказалась скромной и по-европейски циничной. Для BBC, это была просто гибель еще одного политика, к тому же, крайне противоречивой фигуры: "Мистер Качиньский, обладавший куда меньшей властью в стране, чем премьер-министр Польши, но имевший существенный вес во внешней политике страны, был фигурой противоречивой. Он стоял на правоконсервативных прокатолических позициях, одновременно сопротивляясь быстрым рыночным реформам и выступая за сохранение социальных программ". Для британцев Качиньский – это пример политика, который скорее умер от противоречий, чем в результате авиакатастрофы. Загадочная восточноевропейская душа…

Польша в Европе – одинокая нация. Она, до сих пор не изжив имперско-миссионерский комплекс, вероятно, в той же степени готова считать, что у нее есть по-настоящему лишь два союзника: армия и флот… Этим поляки похожи на русских. Известный блогер Сергей Шмидт пишет: "В обсуждениях главной темы сегодняшнего дня мелькнуло: "Русские и поляки не любят друг друга по единственной причине - они очень друг на друга похожи...". Третий или четвертый раз в жизни слышу эту мысль. Один раз даже слышал от поляка. Ну, понятно, что у обеих стран великое прошлое, у обеих стран опыт национального унижения (понятно, что разный, но все-таки), у обоих народов развито то, что называется "гонором" (у одних шляхетский, у других имперский), причем обе стороны в этом "гоноре" друг друга обвиняют". Тем не менее, кое-что вроде бы незначительное, но важное, отличает нас от поляков.

Почему же тогда русский не понимает поляка?

Крайне агрессивный способ, которым польское руководство навязывало России и ее народу историческую вину, оправдывается весьма специфическим способом национальной идентичности поляков, которая строится на иных принципах, чем российская. Благодаря тому, что Польша – не такая огромная, многочисленная и разнородная страна, как Россия, поляки гораздо легче русских присваивают исторические ошибки, неудачи и даже преступления своих властей, если их власть не носит откровенно оккупационный характер. Для сознания же гражданина России в гораздо большей степени характерно неотождествление действий, а чаще – бездействий, народа и активности власти. Власть мыслится, как правило, даже если она персонально представлена "из народа", как проводник "антинародных" политик (вне зависимости от того, чей именно кровавый режим "рулит" – чекистов, царей, генсеков…), лишь временами – в периоды Отечественных войн или другие моменты особого энтузиазма, - воля народа совпадает с "волей начальства". Но катынская трагедия – не тот случай.

Итак, поляки с гораздо большей охотой готовы разделить ответственность за действия своих властей, как и большинство европейцев, в отличие от русских, которые привыкли от всевозможных "царей" и "генсеков" дистанцироваться. Но они с упорством, достойным гораздо лучшего применения, требуют и требуют от российского контрагента признания коллективной вины за совершенные во время правления Иосифа Сталина преступления. Не это ли, сомнительное в данных обстоятельствах, качество проявили летчики НАТО, пилотировавшие президентский лайнер 10 апреля, игнорируя прямые указания российских диспетчеров убираться на запасной аэродром?

Поляки не понимают, почему мы не хотим просто признать факт катынской трагедии и покаяться. Мы не понимаем, почему поляки хотят от нас этого. Ведь все, вроде как, очень просто – это история другой страны, царской России и сталинского Советского Союза, а не новой страны на месте старой. Это история царского самодержавия и сталинских репрессий, а не какой-то якобы ненависти русского народа к полякам. Преступным было руководство страны, а не ее народ. А солдаты? Солдаты – они просто выполняли приказ… Как выполняли свой приказ польские солдаты, офицеры и чиновники, заморившие в голодном плену десятки тысяч красноармейцев. Но поляки требуют не только того, чтобы политическое руководство РФ признало "Катынь", что, фактически, сделано. Они хотят куда большего – навязать России новый "польский комплекс".

Раскол публичного поля

И именно этим политикам исторической памяти сопротивляются те, кто в своих блогах 10 апреля писали буквально следующее, почему-то вспоминая при этом о боге: "Сам Всевышний поставил точку в историческом споре между Польшей и Россией" (Дарья Митина, историк, публицист), "Бог - он всё видит, да не скоро скажет. Сейчас сказал. За все 20 лет катынской лжи сказал. И как сказал..." (Борис Борисов, публицист), "Прошлое умеет отстреливаться. Злорадствовать не буду. Но Господь свое слово о Катыни сказал".

Им противостоят любители покаяния из либералов: "Неужели мы опять скрываем правду? В катастрофе польского президентского самолета белых пятен будет столько же, сколько в катынском расстрельном деле. Российские официальные лица винят в трагедии что и кого угодно, но только не нас самих. Между тем все говорит за то, что вина россиян здесь есть" (Ирина Ясина, публицист), "Россия – страна нераскрываемых и загадочных терактов. Более того, одной из равноправных версий терактов 1999 года остается причастность к ним высших лиц государства. Именно поэтому сейчас долг российской общественности – настаивать на независимом международном расследовании смоленской катастрофы" (Дмитрий Шушарин, публицист). Раскол публичного пространства в отношении "Катынской трагедии – 2" фактически совпадает с расколом между ориентированными на Запад либералами и разнопрофильными ("красными", либеральными или имперскими) националистами, который наблюдался в вопросе о признании "Катыни – 1".

Новый антиполонизм

Существует два источника нового российского "антиполонизма". Первый – активное нежелание существенной части российской интеллигенции присваивать историческую вину за "Катынь", которую "пробивает" польская сторона. Во многом, это отнюдь не желание "забыть" именно "Катынь", но часть общей проблемы "неприсваиваемой" истории страны, которая все никак не может обрести свою "истину" в школьных учебниках. Для "национально-ориентированной" интеллигенции польское давление является неприемлемым вмешательством внешней стороны в сугубо национальный вопрос об исторической памяти и исторической преемственности. Хотя очевидно, что "Катынь" – это часть истории чужой страны, помещенная во внутриисторический и, тем самым, внутриполитический контекст уже нынешней России.

Второй фактор, влияющий на рост антипольских настроений – это тривиальный перенос на самих поляков неудовлетворенности действиями собственно российских властей по отношению к польским претензиям по Катыни. Российские власти, признавая "Катынь", никак не пытались "посоветоваться" с публикой. Отчего у той же части "национально-ориентированной" интеллигенции возникло ощущение несоответствия внешнеполитического курса страны национальным интересам, выраженным прежде всего в терминах национальных ценностей, и наоборот – факта диктата внешней политики со стороны интересов крупного бизнеса, который в России куда меньший "националист", чем публичная сфера.

* * *

Сейчас трудно предсказать, по какому именно пути пойдет развитие российско-польских отношений. Известный специалист по Восточной Европе и Польской политике в частности Олег Неменский пишет: "Для польско-российских отношений трагедия грозит тяжелыми последствиями". Тогда как другой эксперт в области польско-российских отношений и бывший колумнист польской "Газеты Выборча" Алексей Чадаев считает иначе: "Что-то мне говорит, что катастрофа самолета польского президента под Смоленском нас с поляками скорее сблизит, чем рассорит".

Тем не менее, для "развития добрососедских отношений" с Польшей, как пишут в официальной прессе, необходимо нахождение некоторой позиции консенсуса в "польском вопросе", центральным сюжетом которого все-таки является то, что обозначено именем Катыни. Сначала внутринационального консенсуса, а затем и консенсуса межнационального. И возможен был бы такой "договор сторон" лишь на основе признания простого факта:

Мы их не убивали! Все куда сложнее и куда страшнее. То, что произошло – и катынская трагедия, и катастрофа Ту-154 под Смоленском 10 апреля - это общая история, общая боль и общая память русских и поляков.

Но сегодня, видимо, признание этого невозможно.

Вячеслав Данилов