Тема: Передвижные вебкамеры, попкорн и пиво

Видеокамеры, транслирующие изображения на сайт премьера, несомненно, оживили интерес к старой модели "паноптикона", как и вообще ко всему, что связано с исследованиями контроля. Однако отождествлять актуальный режим работы правительственного видео-глаза с богатой историей от Бентама до Оруэлла и далее - скорее ошибка.

Мало кто помнит о том, что сам Фуко, да и Бентам, выстраивали свою "диаграмму паноптического наблюдения" в рамках определения именно либеральной модели управления. То есть паноптикон - это модель либеральной власти, вернее сказать, модель снижения издержек на правление. Поскольку она предполагает интериоризацию взгляда (причем взгляда принципиально "почти всегда" отсутствующего), она должна была быть дешевле, чем обычный контроль, где между наблюдаемым и наблюдателем есть непосредственный контакт (надсмотрщики и т.п.). Построение башни наблюдателя - это построение знака, который удешевляет весь процесс надзора, передавая его на аутсорсинг самому "гражданскому обществу", заключенному в периферию. Этот момент запускает процедуру субъективации, которая, в итоге, воспроизводит, например, оппозицию "действительного освоения нормы" и "притворства", то есть "законности" и "законосообразности", то есть именно паноптикон производит кантовского морального субъекта. Обитатель паноптикона - поскольку он знает, что от него требуется, - достаточно быстро получает возможность "прикидываться", поэтому, в частности, такие системы наблюдения не могут быть безусловно эффективными: тот, кого отслеживают, и кто знает, что его отслеживают, с тем большей вероятностью может уйти от слежки, если вообще есть куда уйти. Паноптизм - это модель "явной полиции" (а не тайной), которая производит возможности для внутреннего "монтажа", хорошо известного по триллерам и шпионским фильмам, где камеру "обманывают", пуская по каналу заранее записанные сцены.

Не говоря уже о том, что паноптизм, в общем-то, считается устаревшей моделью, в данном случае важны именно отклонения от него, которые сводятся к тому, что здесь мы не имеем ни контроля тела через дисциплину, ни контроля пространства через цифровые дубли и кодификацию (как то было у Делеза в концепции "обществ контроля"). Собственно, контролируется вообще не то, что может или не может субъективироваться, не "аборигены", которые, конечно, не подлежат дифференциации и "сегментации", а некий процесс, проект, движение. Картинка в интернете хороша тем, что на ней движения людей выглядят как некие флуктуации на поверхности пространственных объектов, причем природные объекты - пустоши - практически ничем не отличаются от рукотворных объектов, то есть строящихся домов, или уже построенных бытовок, навесов и т.п. Все это некий ландшафт. Дома строятся, но так, что мы этого в принципе не можем увидеть, хотя и видим некую "стройку". Онлайн трансляция выступает в качестве рапида, превращающего некую культурную деятельность в природный процесс, поскольку именно в последней скорость такова, что мы не можем заметить изменения, которые, несомненно, происходят, но не видны невооруженному взгляду (так, например, тот же рапид надо применить, чтобы увидеть раскрытие цветка). Те, кто строят дома и транслируют их, - несомненно (вспоминая песню группы "Нирвана"), are planting a house. Движение строителей, которых нельзя идентифицировать "по лицу", не поддаются в данной визуализации какой бы то ни было оценке, рациональной реконструкции, - это просто некие движения, не связываемые в паттерн, из которых дом оседает, видимо, точно так же, как из движения муравьев создается муравейник (хотя в данном случае диссоциация между движением и его результатом еще более сильна). Очень сильно такому эффекту помогает отсутствие звука: оно полностью отстраняет картинку, превращая ее в срез медленной, ненарративной реальности, которую невозможно раскрыть или ускорить никаким комментарием. Нарративность труда исключена в пользу невидимого, умопостигаемого процесса, который словно бы погрузился внутрь картинки, чтобы потом всплыть. Вебкамера работает так: она агрегирует "реальный" труд, его связность и его логику, оставляя на его месте лакуну, микро-движение, волнение на экране, не реконструируемое и не подлежащее пониманию. А затем этот агрегированный труд в сжатом виде переносится внутрь картинки, внутрь квазиприродных объектов, которые должны за его счет разбухнуть, выпятиться вовне в качестве неотвратимого природного видеоизвержения, завораживающего именно своей невидимостью, ненаблюдаемость. Дом разбухает как весенняя почка, поглотив рассудочно предполагаемый, но изъятый труд, обернувшийся чистыми движениями, рябью пикселей.

Иными словами, как ни странно, вся эта прозрачность не столько "показывает", сколько именно скрывает, но в совершенно особом режиме - она на деле исключает тех, кто должен был бы выступать в качестве адресатов съемки, тех, кто способен либо дисциплинироваться, либо войти в пространство контроля. Итоговая диаграмма не предполагает таких возможностей. Она не работает ни с дисциплинарной, либеральной субъективацией, которая позволяет приспособиться к замкнутой системе, ни со структурой современного "кода", в которой наблюдаемый субъект превращается в свой "пароль", набор цифровых дублей. Интересно отметить, что православная церковь, неоднократно протестовавшая против штрихкодов и прочих "чисел зверя", тем самым выступала против именно общества контроля, в котором связь "видимое - наблюдатель" становится излишней, но в случае интернет-трансляции не выразила никакого недовольства - не столько, возможно, в силу своей верноподданнической природы, сколько потому, что здесь действует совершенно иной механизм.

Этот механизм удачно встраивается в недавние разоблачения постановочных кадров сенаторов-активистов. Сама эта постановка - то, что было унаследовано от режима монтажного наблюдения, в котором субъект сам наблюдает за собой. А раз он принужден сам наблюдать за собой, то он и подмостки своего спектакля должен строить вполне самостоятельно. Дезавуирование этого режима самонаблюдения и самодеятельной постановки выступает в качестве опровержения вообще всего режима монтажа: если смонтировано, значит неправда. Поскольку вероятность попадания сенатора в документальный кадр горящего леса, в котором он мог бы проявить свой героизм, ничтожно мала, хотя бы потому что не стоит сенатору самому лезть в огонь, любой псевдодокументальный кадр такого рода всегда уже разоблачен как постановка. Гладкость свидетельства, отсутствие в нем каких бы то ни было разрывов и шероховатостей - вот, что его опровергает (вот если бы сенатор показал кадр из некоей падающей камеры своего мобильника, где был бы виден клочок горящего леса и его рука с кольцом - тогда еще во что-то можно было поверить). Эта гладкость аутомонтажа дезавуируется вместе со всем режимом паноптизма: если наблюдаемый способен влиять на канал наблюдения и если как раз в таком влиянии и кроется вся эффективность такого режима, значит любые данные, поступающие по такому каналу, ненадежны, априори подстроены. То есть, по этой логике, там, где возможен фейк, там все есть фейк. Субъект - это по определению фейк-субъект. Тот, кто способен играть на разнице законного и законосообразного, по определению всегда сдвигается в сторону законосообразного, то есть обманывает закон. Разрушение режима паноптикона означает устранение явной полиции. Но в чью пользу? В пользу ли тайной?

В определенном смысле, все системы современного "контроля" (а не модернистской дисциплины) разрывают связь между наблюдением и наблюдаемым, так что появляется возможность для возвращения тайной полиции: для эффективного наблюдения теперь требуется, чтобы субъект ничего об этом не знал. Проблема, которая возникает, состоит в том, что разрыв в интерфейсе наблюдения, то есть в зазоре между наблюдателем и его объектом, приводит к тому, что объект перестает интерпеллироваться и, следовательно, не может выполнять те функции власти, которые ему делегировались ранее. Власть работает не тем, что она "видит" и "знает", а тем, что видимое должно так или иначе узнавать себя в увиденном ею. Если оно не знает о самом факте увиденного, цепочка рвется. Эта проблема актуальна для всех систем цифрового контроля, однако решается институциональными механизмами, благодаря которым объект так или иначе интерпеллируется рутинными "формами" (например, заполняемыми формами цифровых систем), на которые ему приходится в своей жизни отвечать.

Отечественный же вариант "тайной полиции контроля" предполагает как раз полное исключение самой проблемы интерпелляции, не говоря уже о дисциплинировании. Последнее было бы возможно там, где картинка с видеокамер шла бы непосредственно к работникам, которые в процессе работы могли бы наблюдать себя "со стороны". (Почему бы не сделать такие цифровые очки, которые не слишком мешали бы им?) Вместо этого мы имеем "реалити-шоу", то есть своеобразный "синоптикон", когда многие могут наблюдать немногих, однако, в отличие от реалити-шоу, тут нет персонажей, с которыми можно было бы как-то идентифицироваться. Все интерфейсы и связи радикально порваны. Мы наблюдаем "пустыню реального", на которой происходит некий квазинатуральный процесс, некое "движение", абсолютно аморфное и нейтральное, которое, как предполагается, должно в итоге из массы слабооформленной материи породить нечто культурное или, скорее, завершенное. Недовольство "статичными камерами" - это стремление приукрасить эту пустыню, что, однако, противоречит фундаментальным принципам данного режима - разрушению любого интерфейса контроля и дисциплины, отмене возможности интерпелляции, устранению институционального контекста, в котором паноптикон мог бы динамически развиваться за счет знания о нем.

Таким образом, в виде передвижных камер наблюдения контроль выступает как "тайная полиция", но без людей, которые вообще должны быть выведены из игры, стать, как в кибернетических утопиях, out of the loop, - они не интересны ни в качестве объектов наблюдения, ни в качестве потенциальных субъектов либерального правления. В отличие от систем, которые предполагали, например, выведение субъектов out of the loop за счет их дублирования цифровыми копиями, которые, например, могли совершать за них выбор (скажем, цифровой пароль субъекта мог бы голосовать независимо от своего прототипа), установленный режим архаичен - пустошь, в которую статичная камера превращает любую картинку, - не более, чем киноэкран, на которую проецируется луч из некоего центра. Этот луч отсекает все то, что осталось "вне кадра", в качестве не имеющего отношения к натуральному процессу сверхмедленного и в то же время неотвратимого изменения. Луч должен точить саму природу, как вода камень. И, по большому счету, не особенно важно, знает об этом кто-то или нет: знание природы о себе никак ее не меняет, объективный дух не обязан превращаться в субъективный. Контроль превращается в разновидность централизованного кино, в котором то, что проецируется на экран, отсекает все "культурное" в качестве экзогенного, то есть дефолтных зрителей - в качестве ненужного и пренебрежительного. Только в зоне такой проекции власть и может "существовать" как власть, поскольку в остальных зонах она смешивается с институтами, с тем, что мешает (например, в форме коррупции) неотвратимости процесса изменения. Замедленные и диссоциированные движения "стройки" - это тот "долгострой", который должен своим природным потенциалом победить "быстрые" институциональные возмущения, коррупцию и прочее. Само "реальное время" стало временем не сверхбыстрых реакций, а временем природного "хроноса", бесконечного живого настоящего, в котором в принципе ничего не может (не)произойти. Только тот дом, который растет сам, имеет шанс на то, чтобы сложиться во что-то. Сама природа, движения которой не видны, - это то, что принципиально на кадре должно ускользать в план умопостигаемого, выводимого вторым шагом, не подверженного прямому воздействию. В противном случае, режим натурализации, хронизации видимого, рухнет, и все вернется к монтажу, мельтешению на экране ненужных субъектов, к зрелищу социального, а не к проекции природы с ее неотвратимым порядком телесных, физических причин: только там, где экран включен, действуют физические, неотвратимые и предельно рациональные причины, эквивалентные порядку власти, во всех остальных местах в темноте этого глобального кинозала скрываются зрители, неизбежно сохраняющие все атрибуты социальности - попкорн и пиво.

Источник: блог Дмитрия Кралечкина