Тема: Путеводитель по Обаме: его "перезагрузка"
В эпоху информационного общества, как корректно отмечают многие наблюдатели, пространство и время сжимаются. События оказываются чувствительно "ближе". Плотность коммуникаций возрастает. Последовательно увеличиваются количество и, хотя не всегда, качество информации, доступной для проведения критического анализа инфоповодов и выстраивания причинно-следственных взаимоотношений. - За время между лондонским и московским российско-американскими саммитами информационное пространство не испытывало недостатка в новостях и происшествиях, имеющих прямое или релевантное отношение к двустороннему взаимодействию Москвы и Вашингтона.
Весь информационный поток довольно условно можно разделить на три направления: экономическая кооперация в условиях глобального кризиса, взаимное снижение ядерных арсеналов, афганский этап антитеррористической деятельности. Что происходило за три месяца, прошедших после встречи Д. Медведева и Б. Обамы накануне лондонской конференции G20?
По экономическому направлению, откровенно говоря, никакого прогресса не случилось. Каждая страна продолжила реализовывать свои частные стратегии успеха. Механизмы государственного протекционизма все более и более приобретали черты суверенного обособления. Следует, однако, выделить четыре принципиальных момента.
Во-первых, несоизмеримые объемы государственных инвестиций в национальные экономические системы. Американское правительство последовательно закачало сотни миллиардов долларов в целевые программы, направленные на поддержку внутреннего производства и стабилизацию традиционно высокого внутреннего потребления. Подобных финансовых ресурсов в распоряжении Москвы просто нет. Золотовалютные запасы тают. Объективных отчетов о состоянии Стабилизационного фонда в открытом доступе нет. Положительные ожидания связаны исключительно с моментом начала выхода американской экономики из кризисного состояния и будущим ростом мировых цен на энергоресурсы.
Во-вторых, Россия неоднократно и в довольно неприятной манере для Соединенных Штатов призывала отказаться от использования американского доллара как мировой валюты. Здесь спектр артикулируемых проектов и прожектов довольно разнообразен. От придания российскому рублю статуса региональной резервной валюты до появления наднациональных финансовых инструментов, сопровождающих торговые и инвестиционные операции в разных кооперационных форматах, будь это СНГ-ЕврАзЭС, будь это ШОС или БРИК.
Очевидно, что Вашингтон не видит прямой угрозы существующей долларовой монополии. Тем более от страны, внешнеторговый оборот с которой составляет считанные проценты от торгово-экономического "пирога" Соединенных Штатов. Но Америке совсем не приятно, что русские открыто заявляют следующее: "Из-за кризиса в американской экономике, естественно, изменилось и отношение к доллару". Далее следует оценка: "В настоящий момент миру необходимо большее количество резервных валют, и не потому, что доллар плох или евро недостаточен: нынешняя ситуация предрасполагает нас к тому, чтобы было большее количество валют, куда можно вкладывать деньги и банкам, и гражданам, и государствам в целом. Это даст возможность реагировать при возникновении проблем в той или иной экономике". И в завершении фиксируется традиционная "сфера влияния": "Особенно с учетом того, что у нас есть пространство государств, с которыми мы связаны генетически, связаны исторически, связаны экономиками, связаны массой самых разных составляющих". Все приведенные цитаты представляют собой выдержки из интервью российского президента американской телекомпании CNBC накануне Санкт-Петербургского экономического форума.
В-третьих, существенным моментом явился отказ России от переговоров по членству в ВТО на индивидуальной основе. За внешне нерациональным поступком скрывается очередная попытка Москвы оказать непосредственное влияние на переформатирование сложившейся архитектуры глобальных финансовых и экономических институтов. Понятно, что российская сторона не может быть удовлетворена тем состоянием институциональной среды, которая существует сегодня, т.к. она не соответствует уровню амбициозных притязаний нынешней власти. Но остановка переговоров с ВТО до достижения договоренностей о формате вступления в рамках создаваемого Таможенного союза с Казахстаном и Беларусью означает и демонстрацию намерений с целью "добиваться, чтобы ВТО на переговорах воспринимала участников Таможенного союза "как единое лицо", опираясь на багаж договоренностей, достигнутых РФ в прежнем двустороннем формате". Известно, что прецедентов присоединения к глобальной торговой организации таможенных союзов еще не было. Кроме того, союз в его нынешней форме не отвечает требованиям ВТО: он будет регулировать только торговые взаимоотношения, а должен и отношения в сфере услуг.
В-четвертых, стоит обратить внимание на отсутствие положительной динамики в инвестиционной сфере. Прямым следствием глобального экономического кризиса стало ослабление экономических институтов в России, что побудило некоторые ее авторитарные политические структуры активизироваться и начать наступление на национальную экономику, возвращая ее к до боли знакомым методам экономики командной. Если увеличение доли рыночного (и правового!) государства в Соединенных Штатах в период кризиса является крайне негативным, но временно терпимым обществом явлением и не меняет природы национальной экономики, то увеличение роли нерыночного (бюрократического и коррумпированного) государства в экономике России только укрепляет ее иррациональную основу.
Как справедливо констатировал три недели назад коллега Н. Злобин: "То, что мы наблюдаем в России, является ожесточенными попытками неэффективного государства спасти себя за счет бизнеса, в то время как на Западе государство идет в бизнес, чтобы спасти его за счет себя. На Западе государство, вовлекаясь сегодня в экономику, усиливает ее и этим ослабляет себя. В России все происходит наоборот - государство крепчает, экономика хиреет".
Как следствие, американцы не вкладываются в акции российских компаний, россияне не инвестируют в подешевевшие активы за океаном. Вроде бы все предсказуемо в ситуации глобальной нехватки денежных средств. Но это не означает, что в мире никто ничего не покупает и не продает. Достаточно вспомнить июньскую новость о том, что китайская компания Geely Automotive подписала предварительное соглашение о покупке марки Volvo с концерном Ford. Китайским в ближайшее время может стать еще один известный мировой бренд - концерн GM продал марку Hummer. Для Америки и Китая инвестиции в автомобилестроение представляют собой лучший индикатор того, в направлении каких национальных и региональных рынков выстраиваются долгосрочные предпочтения.
Получается, что за последнее время Москва неизменно и различными способами пыталась добиться от Вашингтона внимания и уважения к себе, признания равенства двух великих держав. Она стремилась выстроить модель межгосударственного сотрудничества на основе равенства и взаимного признания интересов друг друга. Эти усилия принесли лишь ограниченные результаты. Прежде всего, в силу существующих и интенсивно усиливающихся дисбалансов и асимметрий в экономической сфере. Для того чтобы Россия могла выстроить не только удовлетворительную, но и эффективную стратегию на американском направлении, необходимо извлечь уроки из совсем недавнего прошлого.
Второе "базовое" направление связано с возможным снижением ядерных потенциалов. В современном мире ядерное оружие по-прежнему играет роль сдерживания глобального вооруженного конфликта. И когда администрация Б. Обама внесла предложения по сокращению ядерных арсеналов, то оставалось очевидным, что полное российско-американское сокращение невозможно по причине рисков, связанных с так называемыми "новыми членами" ядерного клуба. В первую очередь, речь идет о Пакистане, Израиле и Индии. Военные эксперты обосновано предполагают, что ядерным оружием обладает и КНДР.
В ближайшие годы еще с десяток стран станут "ядерными". Иран - первый в этом списке. Несанкционированное появление ядерных технологий само по себе не является "непреодолимым" для мирового сообщества обстоятельством. Основная проблема проявляется на "грани", соединяющей обсуждаемые технологии с политическими режимами, которые установились в тех странах, что стали обладать атомным оружием. Пакистанский авторитарный и северокорейский диктаторский режимы повышают вероятность использования "ядерной дубины".
Конечно, связь между потенциальным сокращением российского и американского потенциалов и возрастанием рисков от "проблемных новичков" не является сугубо арифметической. Необходимо учитывать, что отдельно России и отдельно Соединенным Штатам следует поддерживать собственные системы сдерживания "проблемных" стран, роль которых в холодновоенном противостоянии никогда не оценивалась по критериям ядерной опасности.
Своеобразная "опасность" для России заключается здесь в том, что Вашингтон, начиная обсуждение той системы новых угроз, которая реально беспокоит американцев, бесспорно предпримет попытку навязать Москве обоснованность "новой миссии НАТО". При этом Россия не принимает оборонительную сущность Североатлантического альянса и Россия не соглашается с базовым натовским тезисом "Кремль может быть приглашен к сотрудничеству, но не должен иметь права вето", особенно когда это касается стран СНГ.
Все как-то упирается в ставшую традиционной "стенку": уже десять-двенадцать лет Москва добивается от Вашингтона по сути дела одного и того же - признания СНГ сферой российских интересов. И, как следствие, учета российских озабоченностей в организации европейской безопасности, сдержанности в военно-политической, военно-стратегической и военно-технической областях. Неготовность предыдущих американских администраций пойти навстречу Москве так далеко, как она хочет, и, напротив, распространение военно-политического влияния США на страны СНГ по-прежнему создает у России недоверие к Вашингтону, снижает потенциал российско-американского взаимодействия по широкому кругу международных проблем.
В итоге постсоветское пространство и прилегающие территории уже превратились в поле соперничества между Москвой и Вашингтоном. Важно понимать, что это соперничество затратно и опасно. Оно опасно вдвойне в ситуации, при которой обсуждаются планы радикального сокращения ядерных арсеналов. Переговоры начинают сползать в дискурсивное пространство разменов. От "встречных отказов" по (восточно-)европейской системе ПРО до новых договоренностей по ограничению выведения вооружений в космическое пространство.
Отмеченный выше экономический дисбаланс "перетекает" в сферу военных потенциалов России и США и отражается в асимметрии их внешнеполитических подходов. Порой даже кажется, что, несмотря на официальную риторику о приоритетности отношений со странами СНГ, современная российская внешняя политика фактически оказывается сосредоточенной на США. Как определяет Д. Тренин: "Эта зацикленность, иногда доходящая до одержимости, однозначно вредит интересам России. Она искажает поведение страны в мире, заставляя ее смотреть на ситуацию в любых регионах мира и во всех основных областях деятельности сквозь призму "противодействия американской гегемонии". Эта позиция лишает Москву инициативы, заставляя ее автоматически реагировать на любые сколько-нибудь значительные ходы Вашингтона. Она втягивает Россию в невыгодное ей полномасштабное соперничество с заведомо более сильным оппонентом".
Афганский этап антитеррористической деятельности представляет собой третье направление российско-американских вызовов, противоречий и возможностей. Здесь, конечно, дискурсно-формирующим фактором стала динамика ситуации вокруг американской военной базы в Киргизии. Межправительственное соглашение Киргизии и США по созданию Центра транзитных перевозок в международном аэропорту "Манас" подписано. По сути "Манас" лишь сменил вывеску - реальные различия между военной базой и транзитным центром невелики. Центр будет функционировать вне гражданской зоны аэропорта, причем Пентагон сохранит полную автономность его работы. В ведение центра, скорее всего, перейдет и вся инфраструктура базы. Никакого таможенного оформления грузов не предусмотрено, так что власти не смогут контролировать, военные или гражданские грузы перевозятся через аэропорт.
Объективно говоря, решение Бишкека заключить соглашение с Вашингтоном относительно авиабазы оказалось для Москвы "крайне неприятным сюрпризом". При этом ясно, что никакого "адекватного ответа" на такое решение у МИДа России нет.
Стоит, однако, смотреть на ситуацию гораздо шире. Москве необходимо наладить эффективное международное взаимодействие по ограничению производства наркотиков в Афганистане и пресечению наркотрафика из этой страны; предотвратить возвращение талибов и любых других религиозных радикалов к власти в Афганистане; сотрудничать в борьбе с экстремизмом и терроризмом, в том числе ядерным, имея в виду, в частности, Пакистан. Но, прежде всего, крайне важно добиться признания со стороны США роли России как ведущего партнера в области региональной безопасности. И именно при условии соответствия самой России такой роли сотрудничать в предотвращении распространения исламского радикализма в Евразии.
События конца весны - начала лета на российском Кавказе "играют" против намерений Кремля. Диагноз "у России по-прежнему нет никакой стратегии на Кавказе, есть лишь тактика относительной и во многом искусственной стабилизации в каждой конкретной республике" звучит вполне реалистично и убедительно. Как результат, Москва не может найти столь необходимый баланс между внутриполитическими реалиями и внешнеполитической риторикой, требующей артикуляции слоганов по международной кооперации в борьбе с терроризмом. А ведь кроме призывов необходимы и практические дела, и демонстрируемая эффективность собственной позиции.
В отличие от ракетно-ядерного "предмета переговоров" никакой опоры в данном направлении двусторонних российско-американских отношений нет. Справедливо и утверждение, что на афганском направлении у России есть жесткие материальные и психологические ограничения. Это прекрасно чувствуют основные партнеры в Центральной Азии и предпочитают с выгодой для себя "играть" многофакторно, многостаночно и многополюсно.
При этом важно, что в условиях потенциального отсутствия какого-либо результата в московских переговорах у президента Б. Обамы будет чуть больше карт на руках для комфортной "игры". Он всегда сможет поинтересоваться реальными успехами России в диверсификации национальной экономики и модернизации страны, в обуздании коррупции и укоренении институтов правового государства, в независимости судов и восстановлении конкурентности во внутриполитической сфере. "Возразить" же ему будет можно лишь по линии "продвижения демократии". Впрочем, все это будет позиционироваться лишь как столь широко продвигаемый "reset", но на деле станет означать всего лишь механическую перезагрузку конфронтации.
Олег Реут
