Осенние предчувствия

Когда на посту президента Дмитрий Медведев сменил Владимира Путина, политологи и журналисты разделились на тех, кто ожидал, что за этим последуют перемены политические (говорили про "новую оттепель" или "повторение перестройки") и тех, кто уверенно утверждал, что никаких перемен не будет. Ибо они невозможны в принципе, да и не нужны. Все и так хорошо.

Ясное дело, тем, кому было хорошо, не ждали и не хотели перемен. А те, кто чувствовал дискомфорт, надеялись на новый импульс из Кремля, который каким-то чудесным образом решит их проблемы.

При этом большая часть населения страны никаких перемен не хотела и боялась их. Не потому, что люди были удовлетворены своим положением, а просто потому, что опыт предшествующих двух десятилетий привел их к твердому убеждению: политические перемены бывают только к худшему. Эту культурно-психологическую реальность, кстати, упорно не желали принимать во внимание оппозиционеры - ни либерального, ни левого, ни националистического толка.

Власть тоже прекрасно понимала, что дела в стране на самом деле обстоят далеко не лучшим образом, и отдавала себе отчет в масштабе проблем даже больше, нежели оппозиционеры, не говоря уже о среднестатистическом обывателе. Но была с обывателем солидарна в нежелании что-либо менять, ибо перемены связаны с риском.

В общем, если бы жизнь в России зависела от настроений и желаний ее правителей или ее населения, никаких перемен в ближайшие десятилетия ждать не стоило бы. Но в том-то и дело, что ход истории не сильно зависит ни от тех, ни от других. Глобальный экономический кризис, немедленно обернувшийся драматическим промышленным спадом у нас в стране, продемонстрировал, что "крот истории" находит собственные пути, роет, не слишком оглядываясь на желания и ожидания людей, будь то большие начальники или простые граждане. Объективные противоречия экономики и общества сами собой проявляются и заставляют с собой считаться, даже если все дружно договариваются их не замечать.

Неожиданным образом кризис у многих оживил надежду на перемены, которые случатся сами собой, и непременно сверху. Первые экономические неурядицы вызвали острое ощущение неизбежности и необходимости масштабных изменений. Правда, и на сей раз потребность в переменах ощущалась далеко не большинством населения. И даже не той ее частью, что непосредственно пострадала от кризиса. Последние либо искали работу, либо пили, либо окапывали свои огороды, либо, наконец, просто ждали, когда же жизнь вернется в "нормальную колею". Иными словами, когда все опять станет так, как до кризиса.

Даже сейчас, когда кризис уже стал постоянно воспроизводящейся реальностью общественной жизни, а акции протеста - привычной темой новостей, невозможно не замечать, что лозунги протестующих весьма далеки от любого радикализма. Если все требования свести к одному, оно будет звучать так: верните нам ту жизнь, что была у нас до кризиса.

Увы, не вернут. Невозможно.

Острота и затяжной характер кризиса тем и предопределен, что обратной дороги нет. Перемены не наступают, но до тех пор, пока они не наступят, кризис в той или иной форме тоже будет оставаться с нами. Возвращение к старой "норме" не получится. Можно только найти и установить новую "норму". Но где искать?

Сам собой кризис ничего не создает и не решает. Он может только повлиять на сознание и поведение людей. Заставляя их искать ответы на вопросы, стоящие объективно. Те самые вопросы, которых при других обстоятельствах могли бы и не заметить.
С этой точки зрения недавно опубликованная статья президента Медведева представляет определенный интерес. Дело не в том, какие выводы делает в ней глава российского государства, после того, как констатирует плачевное положение дел во вверенной ему стране. И даже в необычно критических и резких оценках, которые он дает в своем тексте. Ни список проблем, ни декларируемое стремление их решить, сами по себе, не так важны, как признание того, что с накопившимися проблемами надо будет что-то делать.

Как часто бывало в русской истории, формулируются вопросы сверху. Но в том-то и беда верхов, что они сами не могут дать ответа на эти вопросы. И готовы, в принципе, послушать предлагаемые ответы снизу.

А снизу нет ни желания отвечать, ни понимания остроты этих вопросов.

Прозвучавший со стороны президента призыв к дискуссии обернулся очередным потоком меда со стороны придворной публицистики и очередным "безмолвием народа", который искренне не понимает, о чем и зачем его спрашивают.

Дело в том, что социальный и политический диалог надо организовать, надо создать политические и гражданские институты, в рамках которых он может происходить. Если таких институтов нет, то вместо "гласа народного" вы услышите лишь невнятно-бессмысленный шум.
Президент возлагает надежды на политические партии, однако действующие в рамках нынешней системы партии давно уже никого не представляют, даже самих себя. Они являются структурами, созданными для симуляции, но давно уже утратившими понимание того, что они собственно должны симулировать. Обращаться к ним за ответом и помощью так же бессмысленно, как взрослому человеку всерьез разговаривать со своими старыми поломанными игрушками.

Если власть ожидает помощи и подсказки от гражданского общества, то ей предстоит неприятное открытие. Никакого гражданского общества у нас нет.

Но отсюда, однако, не следует, будто диалог в обществе невозможен. Он может состояться при одном очень важном условии: если сама власть, являющаяся на сегодня единственным, ну, как бы, гражданским институтом в России честно начнет обсуждать свои проблемы внутри себя, давая представителям общества (не "гражданского", а просто общества) услышать эту дискуссию, понять ее суть и присоединиться к ней.

В общем, если в дополнение к официально гарантированной в России свободе печати, в нашем отечестве случится еще и гласность.
Хотя где-то это слово мы уже слышали...