Душа как предмет биополитики
Публицист Константин Крылов, рефлексирующий по поводу Аристотеля, правильно пишет про отсутствие части души как условии рабства.
Меня тоже всегда интересовал этот вопрос. Студенты как-то спросили на семинаре: есть ли душа? Я сказал тогда, что не у всех, а если и у всех, то в разных пропорциях, а если в разных пропорциях, то варьируются они с течением времени.
Примета отсутствия какой-то важной составляющей души состоит в том, что вопрос о принуждении исключает вопрос о благе. Абсолютно так. Однако Аристотель говорит о деспотическом контроле над телом как условии развития души. Соответственно, именно рабство, в котором оказывается тело, предопределяет любую другую форму рабства. Если есть рабство, есть и возможность для блага. Нет рабства - такая возможность исключается.
Это большая проблема, ибо получается, что благо находится в зависимости от рабства и само является его формой.
Аристотель и вслед за ним множество сторонников социального и прочего неравенства отвечает тем, что, мол, рабство для рабов, а не для свободных. То есть существуют такие рабы по природе, которым свободна одновременно и недоступна и противопоказана. Отсюда, кстати, берет начало и фашизм, который есть клиническая форма соединения неравенства как объективной недоступности (благ) и нравственной противопоказанности (их же).
В политике, однако, ставкой выступает сама природа, то есть, в конечном случае, тело. Политика фиксирует любое неравенство как природное, контрабандой пронося главенство тела над душой. Это и есть биополитика в классическом ее понимании. Но суть не в самом термине, Gott бы с ним, а в том, что биополитика определяет не пропорцию главенства души над телом. Нет, она определяет обратную пропорцию: признание того, что от тела (и рабства) не уйти является залогом избавления от рабского состояния.
У раба, вопреки Аристотелю, отсутствует не духовная душа, а душа, способная связать себя с телом. Это и есть та самая утраченная ее часть. Бездушие не отсутствие души, а ее коррупция, порча или ожирение, из перспективы которой тело мыслится как обуза (как у Платона) или вместилище греха (как в арианстве и других формах истовых ересей). В политике это означает, что благо и принуждение, к прискорбию утопистов, не столь различны меж собой.
Далее следите за руками: из этого не следует вывод, будто суть блага в культе принуждения. Напротив, принуждение обязательно должно представлять собой род блага, но вовсе не гарантировано в этом качестве. Это настоящая политическая контроверза. Борьба принуждения, возводящего себя в благо, с принуждением, которое само благо создает.
Когда предметом биополитики является создание мяса, мыслящего только в категориях принуждения, она одновременно изобретает и какую-нибудь выскокалорийную духовность, истекающую маслом как передержанный гамбургер. Для местного мяса таким гамбургером является гламур (для жировой прослойки общества) или синкретическое невежественное православие, разбавленное в силу опять же невежества полуязыческми ритуалом (для жилочек и хрящиков из бедноты).
Подлинный смысл аскезы не в рабско-фарисейском "душа обязана трудиться", а в обозначении того, что хотя бы часть души телесна. Этой-то части души как раз и не хватает как у тех, кто отказывается от идеи блага, так и у тех, кто считает себя ее воплощением.
Как правило, это одни и те же люди. Милейшие.
