Институт человека

Я до смерти не люблю всякие там рассуждения про то, что "у нас чего не хватишься, ничего нет". Но и незаряженное ружжо когда-то да выстрелит. То есть эти рассусолы верны ровно в одном случае: они должны применяться к тем, кто их сусолит. Вот, например, словечко "экспертократия". Почему оно так прицепилось? Не-а, не потому, что это какой-то удачный креатив. (Хотя в нашей ситуации никто так не падок на медийно-рекламные ухищрения, как образованцы, воспитанные на ЖЖ и "Афише"). Оно прицепилось в порядке компенсации того, что никакой экспертократией у нас и не пахнет.

Существует, собственно, две разновидности экспертократической власти. Первую описывает Сартр, когда воспевает интеллектуальный ангажемент: мол, интеллектуал и не интеллектуал вовсе, если не участвует в политике, и не путает перо с базукой и не способен отхлебнуть из бутылочки с коктейлем Молотова. Причем получается, что интеллектуалов доступ к политике - особенный. Для всех политическое участие основано на реализации возможностей, для интеллектуала же это, по сути, феодальная привилегия. Единственная в своем роде феодальная привилегия в постфеодальном мире.

Обычно позицию Сартра противопоставляют позиции Фуко, который выделяет другой аспект интеллектуальной власти: интеллектуалу не нужно заявлять о своей политпозиции как-то специально - наоборот, его деятельность и есть такая заявка: в политике каждое слово интеллектуала как лыко в строку. На самом деле, если Фуко и перещеголял в чем-то Сартра, так это в обосновании роли интеллектуала как феодальной привилегии. Собственно, именно в результате деятельности Фуко интеллектуал окончательно перенимает функции феодала. Разница между Фуко и Сартром только в том, что фукианский интеллектуал - никто иной, как наследник просвещенного суверена, а сартрианский - его современный вассал. В этом отношении к знанию как привилегированному способу политического участия - суть экспертократии. Проблема лишь в том, что в России не существует обоих социальных типов: ни полноценного "ангажированного" интеллектуала по Сартру, ни полноценного "специфического" интеллектуала по Фуко.

"Специфический" интеллектуал превращает свою профессиональную компетенцию в политическую позицию, что оказывается малопродуктивно, но прямиком приводит к тотальной ангажированности. Ближе всего к такой, с позволения сказать, "практической логике" в нашей социальной реальности находятся шестидесятники. Сахаров с Солженицыным - в сущности, представляющие с Фуко одно поколение - рулят в этом вопросе. Мишенью и одновременно средой размножения "специфических" является и в нашем, и в западном случае абстрактная "власть" (поэтом которой, собственно, Фуко всегда и выступал).

Сартра больше интересовали взаимоотношения не с этой абстрактной "властью", а с довольно-таки конкретной буржуазией. Не будем забывать, что просвещенный суверен - это единственный буржуа среди отсталых крепостников-феодалов. И он всячески заинтересован в консервации их "отсталости" для того, чтобы сохранять свой статус первого среди неравных. С другой точки зрения проблема буржуазности не особенно колышет просвещенного суверена - его дело противопоставлять массовую буржазность элитарной. В нашей опять-таки ситуации таким просвещенным сувереном выступает духовный оплот и спонсор элитарной буржуазии Владислав Юрьевич Сурков. Он и есть в наших палестинах единственный "специфический" интеллектуал в понимании Фуко.

Но вернемся ангажированным цепным псам интеллектуалитета: они появляются в тот момент, когда элитарная буржуазность терпит банкротство и соответствующий проект перестает увлекать и саму элиту. Противопоставление "элита - быдло" неустойчиво, оно программирует постоянную смену ролей. При таком раскладе можно говорить о разложении элитарности - будем честны, именно с этим мы сталкиваемся в настоящее время, когда с разных флангов самой элиты звучат констатации того, что элита - наиболее косная и деградировавшая социальная страта, тянущая за собой всех остальных. В этой ситуации ясным становится факт того, что быдло не менее, а может быть и более буржуазно, чем "елитки". Речь, впрочем, идет о буржуазности совсем альтернативного свойства - буржуазности, которая возникает не как очередной атрибут статусной ренты, а как проявление стихийного атомизма скуркулившихся граждан. Стихийный атомизм куркулей может приобретать фантастические очертания - будь то капитализм "пирамид" вроде мавродиевского "МММ", фашистские государства или общества хронической гражданской войны. Сартров "ангажемент" интеллектуалов рассматривался как панацея от такого рода бед. Лекарство как-то действовало, но довольно быстро было признано просроченным. Впрочем, в кризисном мире оно кажется скорее бомбой замедленного действия.

Эта бомба может сработать уже не против "буржуазии", фрондерствующим отщепенцем которой является сам интеллектуал, а против готовой системы социальных различий, проникнутой духом и буквой буржуазной упорядоченности. Левые давно заняли в этом мире свое место, а пролетариат перестал быть даже "классом на бумаге". Именно поэтому новый интеллектуализм, берущий начало в полузабытом сартровом "ангажементе", еще и восстание против пролетариата, обернувшегося быдлом. Разложение пролетариата, превращающегося в быдло, обратная сторона разложения элиты. Правильнее сказать, что мы сталкиваемся здесь с одним и тем же процессом. Сартров интеллектуал интересен как первый эксперимент с фигурой, символизирующей смещенную социальную идентичность: он антибуржуазен, хотя принадлежит к буржуазии, и ведет классовую борьбу, хотя и не является членом компартии. Проще сказать, он борется уже потому, что мыслит в горизонте борьбы. Сегодня этого недостаточно. Недостаточно и признать главенствующей формой борьбы саму мысль.

Ставка в борьбе теперь - не выдрессированная на кафедре мысль, которая не терпит "умножения сущностей", а само это умножение сущностей, превратившееся не только в стиль мышления, но и в способ существования. Крах коммунизма возвестил о том, что приватизация неизбежна и представляет собой что-то вроде современной формы рока. Однако никто не мешает сделать объектом приватизации классовую борьбу в том смысле, что каждый субъект, живущий и действующий в обществе, представляет собой не монопольного обладателя индивидуальных особенностей, а персонофицированный класс социальных явлений. Настоящая война завтрашнего дня - это война мыслящих тростников против социальных атомов. Новый пролетариат - это обслуга, крутящаяся вокруг могущественных социальных машин - национальных и транснациональных корпораций. Его воцарению препятствуют разрастающиеся колонии изобретателей идентичностей. Они не против социальных институтов; они за то, чтобы главенствующим социальным институтом было обычное человеческое Я.