Милость победителей
Дата начала Отечественной войны стала с некоторых пор называться "Днём памяти и скорби". На этом названии лежит тень деполитизации. В момент скорби неловко говорить о политике, а значит легко протащить любую политику контрабандой.
Скорбь настраивает на эпический лад, а эпос предполагает свободное переключения с уровня действия сверхъестественных сил к уровню маленького человека, который именно на их фоне и становится не просто маленьким, но крохотным и потерянным (неслучайно в его переживаниях происходящее – абсурд). Сегодняшнее представление о начале войны как на проявление "неготовности", "небоеспособности" Красной Армии рождено взглядом, принадлежащим маленькому человеку. Маленький человек принимает за честь возможность чувствовать себя игрушкой (не важно, в руках бессмертных богов, под десницей смертного бога государства или под сандалиями толпы, идущей по Аппиевой дороге).
Эскиз эпической картины войны был создан ещё при Сталине, но только во времена Брежнева она превратилась в диорамму, оттеняющую выцветающую повседневность воспоминаниями о прошлом. Обывательский взгляд на войну стал обратной стороной этой диораммы, свернувшейся в свиток. Эпика всех делала героями, но, подобно Сталину, предполагала что в каждом герое есть нечто от винтика. Обыватель не желает быть винтиком, но именно это нежелание его им и делает.
Обыватель отрицает для героя саму возможность быть героики. Для камердинера не существует гения, для обывателя не существует героя.
"Подлец, как посмел!", – говорит обыватель герою. Для обывателя есть в герое нечто недозволенное, почти преступное. Отождествляющий норму и привычку, обыватель подозревает героя в самовозвеличивании и неуважении к обыденности. Он признаёт героя только в том случае, если по окончании войны герой теряется, становится незаметным, а лучше – совсем невидимым на фоне мирного пространства.
Славя, как казалось, героев во все медные трубы, советская культура не была чужда этому превращению героя в невидимку. (Неслучайно Сталин ничтоже сумняшися убрал всех инвалидов с улиц городов в отдалённые инвалидные дома). Неизвестный солдат становится символом героического анонима, часть подвига которого состоит ещё и в том, чтобы стереть следы авторства по отношении того, что было сделано.
Другой способ развести эпическую героику и судьбу – назвать бой ратным трудом. Труд в советской культуре – сам по себе «дело доблести и геройства», но геройство монотонное, будничное. Вся система этого геройства строится на отождествлении себя с двумя типами устройств: станком иколлективом.
Ратный труд и трудовой героизм – две категории советской культуры, в равной степени далёкие от политики как искусства избирать себе судьбу. Судьба находит тебя, причём точнее всего, – когда павший и безвестный герой объявляется её хозяином. Политика не просто связывает между собой уровень эпического конфликта и уровень индивидуального самосознания. Она объединяет их до полной неразличимости. Делает гибридом.
Способность говорить и думать от себя делается благодаря политике главной темой эпики. Вопреки либеральным коллаборационистам всех мастей, "Сталин" был во время войны не только словом. Однако, вопреки профессиональным патриотам, слово "Сталин" не было и мантрой, вызвавшей дух Победы. Слово "Сталин" работало как один из немногих (наряду, например, со словом "Родина") механизмов политического участия. Говоря: "Сталин", поколение воевавших в войне говорило от себя и за себя.
Поэтому нынешние десталинизаторы борются не с наследием сталинизма, а с вполне актуальной моделью включения в политику.
Другое дело, хотел бы сам Сталин быть таким механизмом для собственных приверженцев? Не рассматривал ли он своё имя как ещё одно название для государственного бога – Левиафана, а вовсе не как способ самосознания граждан, не желающих довольствоваться ролью подданных?
Если справедливо первое предположение, то десталинизаторы просто не хотят осуществлять сталинскую политику (народовластие подданных) именем сталинизма. Если верен второй тезис, – то сталинизм является одним из многих демократических течений, отказать которому в этом статусе нельзя, если только вы сами не хотите сыграть в игру "кровавый Сталин".
Нам говорят: политика – грязное дело, но военный подвиг народа – бессмертен. Однако это сугубо сталинская логика, приведшая к тому, что победа в войне обернулась поражением в политике.
Сталин, хоть и считал Клаузевица устаревшим, явно исходил из его тезиса о том, что война – продолжение политики. И не считался с тем, что после двух мировых войн политика – очевидное продолжение войны. Победа в войне – политический акт, закончивший подданнический период существования народа и открывший гражданский период.
Историческое поражение Сталина заключается в том, что отождествляя граждан и подданных, он меньше всего рассматривал Победу с этой точки зрения.
Подданные не несут ответственность за политику, поскольку только политика выступает привилегией придворного общества. Победа была рассмотрена как военное событие, как доказательство превосходства строя, как результат массового героизма. Как угодно, только не как политическое достижение.
Только начиная с середины 1960-х годов ветераны-победители превращаются в социальную силу, но и она организована, скорее, как привилегированный с точки зрения возраста и опыта слой, а не как прототип гражданского общества. В итоге, выиграв в военном смысле, ветераны, подобно Сталину, проигрывают политически: в 1991 году они оказываются свидетелями демонатажа как страны-победительницы, так и её народа. Агитлистовки немцев сулили жизнь без советов, коммунистов, стахановского движения, НКВД, колхозов. Оглянувшись вокруг, представитель поколения победителей мог легко принять исчезновение всех этих явлений за настигшее его в конце жизни поражение в «той войне».
Однако суть произошедшего была, разумеется, не в этом, а в том, что Победа, явившись по факту общегражданским достоянием, не стала предпосылкой системы гражданских практик за исключением "советов ветеранов" и мемориальных торжеств. Поколение победителей победило в качестве граждан, но восприняло Победу как санкцию на сорокалетнее правление от имени себя, причём эта власть от имени казалась не их собственным даром, а милостью благодарного государства.
Сегодняшние десталинизаторы, говорящие, что дело солдата и рабочего, защищавшего семью, язык и страну, было свято, а Сталин с Гитлером чуть ли не братья, вновь рассчитывают на то, чтобы править именем народа без участия самого народа.
История, говорят десталинизаторы, это политика, а политика – грязное дело, о которое народ не должен пачкать свои рабочие руки. По мнению десталинизаторов, героические времена дело народа – героизм, а в негероические времена – и народа-то никакого нет, он дома сидит. Выход народа на улицу даст возможность случиться страшному: народ может погибнуть под колесом истории. "Вот ужас!" – вскрикивают десталинизаторы. И настаивают: "Не надо выходить, да и дома сидеть лучше тихо-тихо".
Сталинская модель "демократии подданных" как нельзя лучше соответствует идеям электронного правительства. Электронное правительство в качестве контрагента имеет столь же электронный народ, который в эпоху застрельщиков и коллективизаторов инсценировался кинематографом, а сейчас, в эпоху непрерывного плебисцита блогеров, – социальными сетями. Впрочем, в сталинские времена кино порождало систему воспитующих отсылок и подражаний – быть означало "быть, как они", те, кто на экране. Сегодня быть – значит быть своим собственным виртуальным двойником, вся жизнедеятельность которого легко приравнивается к цифровому шуму.
Примечательно, что семидесятилетие нападения Германии на Советский Союз было встречено на фоне рассекречивания архивов донесений Сталину о дате начала войны. Сталин якобы всё знал, но и не думал готовиться. Дата семидесятилетия германской агрессии стала ещё одним поводом, чтобы навязать мысль о народе, способно де побеждать, но не способном к политическому участию. (Каждый народ заслуживает тех правителей, которых заслуживает, а наш заслуживает "кровавого Сталина").
Очередное порицание Сталина за "кровавость" означает не более, чем настаивание на том, что нашим людям лучше быть подданными, чем гражданами.
Это означает, что и по сей день из перспективы "придворного общества" народ выглядит победителем. Правда, при одном вполне кровавом условии: война должна исключать политику. Когда политика оказывается политикой (продолжением войны) народу по-прежнему не находится в ней места.
Источник: http://top.oprf.ru/columns/227/3363.html
