Не только о большом правительстве: краткое введение в теорию импортированной демократии
Большое правительство, объявленное как едва ли не главное политическое ноу-хау грядущего сезона, напоминает о старой идее нормализации страны. Россия должна стать нормальной страной, этим претендуют сказать всё и сразу. За ценой в таких случаях стоять не принято.
Идеология «нормальной страны» имеет долгую историю. Фактически она была экспортирована ещё Петром, вместе с моделью западного дисциплинарного государства, позаимствованной им из Голландии. (К слову сказать, Пётр был так педантичен в своей тяге к импорту госинститутов, что не забыл позаимствовать у Голландии и цвета её флага, которые мы и по сей день зовём цветами российского» триколора). В России дисциплинарное государство незамедлительно прижилось, однако не только не поменяло феодальную систему отношений, но довела её до геометрического совершенства. Страна стала напоминать поделенный на клеточки тетрадный лист. Впервые в расчёт был принят индивид. Превращение подданного в функцию госмашины заставило в буквальном смысле принимать его в расчёт, то есть сделаться статистической единицей.
Государственная машина Нового времени – счётная машина, оперирующая статистическими единицами. Однако на Западе эволюция была связана с тем, что статистическая единица обретала плоть и кровь. Возможность видеть живое в статистической единице было искусством, из которого вросли все формы гражданского действия, включая активизм суфражисток, новые социальные движения и доктрину политкорректности. У нас, наоборот, сопротивление бездушию статистики заставляло оживлять не индивидов, а массы.
Массы являлись во множестве обличий, но сохраняли средневековую глухоту к индивидуализации. Что крестьянская община, без толку мобилизуемая народниками, что «передовой класс» пролетариата, придуманный, а потом и поднятый на дыбы большевиками, - все эти группа оставались прежде всего категориями. Категория же, как известно, представляет собой такую форму социального существования, в рамках которой представление играет куда большую роль, чем воля. Регулярное общество, возникшее на основе завезённого Петром дисциплинарного государства, было, прежде всего, обществом, существующим в головах чиновничества, думающего о нём и за него. Так было в императорской России, так было в России советской. Так остаётся и по сей день.
Идеология нормальной страны предполагает существование заёмной нормы, с которой нужно себя соотносить. При этом она исключает собственную роль в создании и поддержании норм. «Тут такого не родится». Импорт норм создаёт уникальную ситуацию для чиновничества, которое выступает в роли в роли нового колонизатора. Изменения (инновации) оказываются равносильны колонизации. И наоборот: колонизации сама понимается как насильственное и противящееся якобы неустранимой косности расширение пространства современности. Идеология нормальной страны в корне исключает возможность политических ноу-хау. Происходит импорт государственных институтов (по аналогии с импортом технологических производств и сборочных цехов).
Следующий шаг в этом импорте – ввоз населения принимающего на себя миссию молчаливого и покорного большинства. Именно об этом шаге напоминает сегодняшняя миграционная политика Российской Федерации. Чем меньше коренное население хотело бы отождествлять себя со статистической категорией, живущей в голове среднего чиновника, тем больше необходимости в заполнении возникающей бреши.
Индивидуализация совпадает с завоеванием права на самостоятельную трактовку своих статистических параметров – кем зачат, с кем живёшь и прочих «зачем?» и «почему?». Индивидуальность (и связанная с ней свобода) выражают абсолютную проницаемость этих параметров для их обладателя. Теоретически обладатель статистических параметров может в некоем гипотетическом будущем получить возможность изменить в этих параметрах всё, что ему заблагорассудиться (пол, возраст, национальность и т.д.). Однако для того, чтобы это будущее стало возможным, необходима национализация права на индивидуальность. И именно этой национализации мешает комплекс «нормальной страны», то есть фактически страны, которая сама не в состоянии дать себе ни закон, ни свободу и нуждается во всё новых поставках политико-экономического оборудования.
Есть расхожее интеллигентское верование: мол, политику у нас похитил Путин, как Гринч – Рождество, а до этого, в девяностые, она у нас была. Именно идеология заёмной политической нормы (стандарта демократии) превращает в политику более или менее хитроумный отказ от политики. В девяностые годы политическая жизнь подменялась советским и досоветским фольклором. В итоге политика стала предметом государственной меланхолии, которая стала государственным официозом (гимн этой меланхолии служат, конечно, столь аккорды песни «С чего начинается Родина?»). Меланхолия – это ведь тоска по тому, о чём ты не знаешь, было ли это с тобой и было ли вообще. Долгое время Советский Союз был таким Титаником меланхолии, плавучим островом «всамделишней жизни». Однако за путинское десятилетие, пока ностальгия по СССР эксплуатировалась с невероятной силой, сам факт существования Советского Союза начал вызывать большие сомнения. Был ли он? Из перспективы нашего сегодня СССР всё больше напоминает коллективную галлюционацию «Единой России».
Деполитизирующей политику Путин – алиби для обывателя. В действительности именно обыватель деполитизирует политику, видя в её инструментах аналог заграничной стенки из эпохи товарного дефицита. В этом смысле хипстеры куда больше, чем им хотелось бы, напоминают их собственных родителей, фарцовавших в желании обрести, наконец, нормальную вещь. Однако если фарцовщика отличал вкус к потребительскому кичу, то хипстер превращает в кич политические убеждения. Регулярное возмущение Путиным такая же часть путинской политики, как надежды на то, что он, благодаря своей чудодейственной фартовости, всё устроит в самом что ни есть наилучшем виде. Путин выступает Дедом Морозом для взрослых, которые в Деда Мороза не верят, но не хотят перестать праздновать Новый год.
Путин – живая грёза конспиролога, но опять-таки вполне сценарная и построенная на умеренном использовании идолопоклонства перед фигурой человека-шпиона. Эмблемой спецслужб должен служить разветвлённый и живущая своей жизнью система переработки, сочетающая самые радикальные формы поглощения и выделения. Одним словом, это кишечник. В нём много чего происходит и всё в итоге сводится к обмену. Я бы нисколько не отделял всё, что у нас зовётся рынком от деятельности этого кишечника.
Ещё в 1991 году рынок стал вовсе не пространством предпринимательства, свободы и конкуренции. Он стал пространством опричной власти, которую традиционно воплощали спецслужбы. В ситуации краха КПСС, с которой бы связан принцип власти, соединённый с идеей, победил принцип власти как чистой технологии, олицетворением которого тоже является Путин. Рынок заменил власть идей. В ситуации этого баблобесия все мыслят баблом, дышат им и прислушиваются к нему, как раньше прислушивались к голосу совести.
«Нормальная страна» – идеал живучий. По сути, он является единственной этической максимой нынешнего баблобесия. В нынешнем виде этот идеал сформировался в массовом сознании ещё в семидесятые годы, когда под нормальным стало подразумеваться соответствующее мировым стандартам. В советские времена оглядка на «мировые стандарты» распространялась на промышленные товары и технологии. С завершением советской эпохи предметом импорта стали институты и ценности, всё, что обозначается понятием «гуманитарные технологии». Стоит напомнить, что, скажем, идея вертикали власти, ставшая не только главной политической конструкцией, но и главным арт-объектом нулевых, тоже является импортированным товаром. То же можно сказать и об идее «суверенной демократии», которая была вольной интерпретацией словосочетания, звучавшего из уст видных функционеров западного мирового порядка (Р.Проди, Д.Чейни и др.). Идея большого правительства – не исключение. Она апробировалась администрацией Барака Обамы.
Для России, возникшей после 1991 года (и уже не осмеливающейся называть себя новой), импорт политтехнологий играет ту же роль, что для Советского Союза времён Хрущёва играл импорт технологий аграрного сектора («И за Полярным кругом зацветёт кукуруза!») – это повод для начальственного волюнтаризма и обострения дефицита личной ответственности (сегодня кажется, что не кадры, а именно технологии «решают всё»). При этом можно обратить внимание на устойчивые циклы заимствований: политические инструменты, приписывающиеся мифологизированным «силовикам», берутся у республиканцев, и наоборот, инструменты «оттепельной» политики – заимствуются у демократов.
У нашей политической системы случилась родовая травма – август 1991 года. То, что произошло с провалом так называемого путча, не было революцией, а было способом соединить власть и собственность. Одновременно это было отказом власти от цивилизационных задач в обмен на мнимую эффективность. Было предложено: давайте завезём типовые институты откуда-то из-за рубежа. Причём не из стран западной демократии, а из стран периферийного капитализма. Завезём, ибо они где-то работают. Однако та страна, которая вечно кого-то догоняет, сдаёт в аренду собственное существование – живите за нас, вы за нас нашу жизнь проживёте лучше. Фрончайзинг в политике (и далее везде) – плата за то, чтобы считать себя «нормальной страной». Однако уже в учебниках по менеджменту пишут, что для успеха нужно быть хотя бы немного ненормальным. Увы, российская политическая система не учитывает этот вывод. Будучи периферией по отношению к периферии, наша политсистема воплощает принцип: импорт институтов в обмен на ограничение участия в исторических процессах.
Социальное пространство превратилось в плац, на котором маршируют согласные и несогласные. За апофеозом нормальности скрывается торжество бюрократии, которая научилась, наконец, изображать общество у себя на коленке (скоро, наверное, своими силами проведут гей-парад). Художественная элита сделала своим наивысшим достижением не отдельное произведение искусства и, тем более, не цивилизационную инфраструктуру в целом. Она сделала этим достижением существующий политический режим, который оценивается не по меркам политической целесообразности или нравственной миссии, а по меркам арт-объекта, неисчерпаемость которого не покрывают даже самые большие затраты. Подобно ситуации на рынке современного искусства, баланс невыразимости и затратности целиком находится в ведении кураторов – профессиональных комментаторов Возвышенного. Большое правительство представляет собой синтетическое («гибридное») образование. С одной стороны, оно расширяет состав кураторов (и отчасти делает более публичными их функции), с другой – демонстрирует насколько степень свободы неотделима сегодня от придворного статуса. «Гибридность» большого правительства проявляется ещё и в том, что кураторы сами приобрели статус арт-объекта. Теоретики тезиса «Свобода лучше несвободы» оказываются в роли образцовых обладателей гарантированного государством пакета свобод.
Эпоха последних четырёх лет стала эпохой регламента и разметки. Посмотрите, как умножилось за это время количество турникетов, шлагбаумов и заграждений! Однако благодаря этой эпохе была понята жестокая правда: правовое и полицейское государство – совсем не разные вещи. Более того: стало ясно, что в заёмных «правах и свободах», так идеализируемых ещё двадцать лет назад, нет ничего, кроме разметки, адресованной каждой из нас дисциплинарным государством. Проект большого правительства открывает для нас те же возможности, что и петровский импорт нидерландской государственности – при фактическом воспроизведении системы порционной свободы каждый отождествляется с элементарной клеточкой государственного пространства. Большое правительство действительно оформляет свободу как привилегию, но это невозможно без декларирования свободы для всех. Для того, чтобы свобода для всех перестала быть дутой формальностью, нужна простая вещь – перестать относиться к статусу статистической единицы как к обузе и понять все его неисчислимые возможности. А знать об этих возможностях можем только мы сами: они невдомёк любому куратору – каким бы ни был этот искусствовед в штатском.
Источник: http://top.oprf.ru/columns/227/5240.html
