Новое юродство, или Расставание с трэшем
Отвлекаясь от идеологических расхождений, которые никому не сдались, Вова Голышев и коллективная "Гараджа" - представляют собой две версии превращения политической деятельности в разновидность арт-акционизма. Зоомузей на Красной площади, Красная площадь в Зоомузее. НАШИ являются силой, пекущаяся о фертильности режима с художественным энтузиазмом, перекрывающим любые художнические, с позволения сказать, потуги группы Война. Да и пресловутая Война - это те же НАШИ: движуха ради движухи, карнавал в обществе, распрощавшимся с трудовыми буднями, телесный "низ", волевым решением упразднивший духовный "верх". Все отличия НАШИх от Войны - касаются степени, а не качества: массовость, монументальность и кудрявый прейскурант против студсамодеятельности, затверженной по учебникам "актуалки" и настоенной на совдеповской кухне интеллигентской гнильцы. Итог один - игра на обесценении политики, неторопливое, но верное превращение ее в эстетическую спекуляцию.
Случившиеся "проводы" Голышева - рядовое, казалось бы, событие - еще один знак наступившей эпохи манипулятивного акционизма. Похороны заживо бывшего коллеги, безвеременно ушедшего из политологии и публицистики - банальное торжество одних акционистов, задавивших своим "трендом" других: левая рука воюет против правой руки, и моет, моет правую руку до бесконечности.
Собственно, это все об акционистах: никто из них представляет в данном случае специального интереса. Интересна эволюция политики, которая, с одной стороны, превращается в перфоманс и пародирует актуальное искусство, с другой - отбирает исключительно те формы эстетического, которые не отягощены "тоталитарной" эстетизацией политической деятельности.
Эстетизация политики предохраняет от различных вывертов эстетики безобразного (которую, конечно же, не стоит понимать ретроградно-моралистически). Без-образное - это модус эстетического, отличный от классического выражения через образ, не более того. При этом именно в деэстетизированной политике эстетика безобразного воцаряется и обретает законное место. У меня нет предвзятости по отношению к эстетике безобразного, однако, когда она подменяет собой политику, получается так, что целая вереница категорий утрачивает не только эстетический, но и этический смысл. Например, категория меры. Или категория совершенства. Или категория цели.
В итоге остается вопрос "Зачем?", который расползается вдоль пылающего в огне горизонта, бегущей строкой загорается в глазах, проступает трафаретной надписью на стенах домов.
Последним алиби для околополитического акционизма было бы юродство - единственная форма святости в сегодняшнем мире коррумпированного духа. В местной художественной традиции юродство является наиболее ранней формой эстетики безобразного: юродство-уродливость-безобразность-без-образность. Однако до юродства акционизм не доходит, ибо в силу желания "походить на политику", неизменно оказывается слишком конъюнктурен, то есть слишком "на злобу". Любые попытки "стать властью" оборачиваются повышением акций акционизма. Искренне считают, что власть может быть только политической, не видя ни смысла ни ресурса в том, что прежде называлось "духовной" властью.
Собственно, чтобы углядеть "духовное" измерение власти, нужно какое-то новое юродство, которое не было бы связано с образами не только узами сопричастности, но и опытом борьбы. Самое прискорбное в бесславной карьере Голышева не в том, что он "кого-то там предал" - политика не оставляет места для дружбы, - а в том, что он не стал новым юродивым. Власть возникает из духа коррупции, однако это не повод для того, чтобы считать источником коррупции дух. Не думаю, конечно, что Голышев считает именно так. Однако нет никаких свидетельств того, что он хоть сколько-нибудь замечал основополагающее различие между коррупцией духа и коррупцией власти. Нет лучшего способа стабилизировать власть, нежели начать ей что бы то ни было противопоставлять. Для человека пишущего раздуть словесную игру в противостояние - лучший способ поучаствовать в коррупции власти. Голышев с точки зрения этого участия мог дать сто очков фору самому охранительному из охранителей.
Коррупция духа не просто изящное определение. Это описание ситуации, в которой образы превращаются в предельные структуры безобразного. Официоз не случайно так быстро рождает ощущение постылости - он пронизан идеей единства публичности и высокопарности. Официозная трактовка духа связана с пониманием его как своеобразного дирижизма в отношении индивидуальных сознаний: идеи оказываются вписаны в иерархии суверенной власти, представления - подмяты системой представительства.
Мода на трэш в журналистике и на телевидении возникла как реакция на новую лакировку действительности, связанную с коррупцией духа. Однако трэш обратил зачарованному зрителю не потаенные бездны духа, а лишь изнанку официозного безобразия, усилив и преумножив его мощь. Местные трэш-шуты "у трона короля" (или где подальше) сработали как и любые шуты на свете - они перевели на народный язык волеизъявление верховной власти. Новое юродство предполагает ровно обратное: услышать в безмолвии народа гул живых голосов, отвечающих за себя.
