О чем знают камни, по которым прошла конница Александра Македонского?
Хит сезона - приватизация прошлого. Никакой всемирной истории больше нет, зато каждый отвоевал свое право на маленький, малюсенький даже кусочек исторического процесса. Всемирная история пущена с молотка и каждый участник аукциона получил себе по ее кусочку. В нашем распоряжении единственный исторический факт (он же - единственная интерпретация) - это факт нашей собственной жизни. Пример всему этому - "наивное письмо", жанр которого открыли современные антропологии (у нас Н.Н. Козлова). В массовом порядке этот жанр инспирирован проектом "Мои Намедни". Лейтмотив здесь простой: никакой остраненности, никаких рассуждений, "был", "видел", "присутствовал".
Во времена господства аристократии не было истории простолюдинов, была только история королей или знати. Как только с этим господством было покончено, предметом истории перестали быть взлеты и падения династий, сражения и войны, основание городов и приращение земель. История сконцентрировалась на быте и повседневности, ведь ничто так не уравнивает царя и нищего как повседневность с бытом. Однако косвенно бытописательство способствовало развитию мемуарного жанра. Может, все мы равны с точки зрения того, что носим (хотя бы изредка) нижнее белье, во что-то сморкаемся и, что уж греха таить, посещали общественные уборные. Однако не всем дано право об этом рассказывать. Более того, далеко не для всех этот рассказ может рассматриваться как исповедь, служа символом того, что автор повествует о самом сокровенном.
В постаристократическую эпоху, когда баронов и князей сменили звезды, мемуарный жанр был не меньший привилегией, чем дворянский титул. Право на мемуары нужно было заслужить, хотя в исключительных случаях способом заслужить это право были сами мемуары (это, впрочем, как правило, было результатом близкого общения все с теми же знаменитостями - кем был бы Эккерман, если бы он не общался с Гете?). Мемуарные заметки были в неизмеримо большей степени следствием успеха, нежели средством его достижения. Во времена вождей и героев право на мемуары имели только великие: полководцы, певцы, академики. На худой конец столоначальники. В эгалитарных обществах (вроде советского) с ними могли конкурировать только носители модельной идентичности, социальные типы (в принципе возможны были какие-нибудь "Воспоминания сталевара" или "История жизни лудильщика, написанная им самим"). Теперь, когда с героическим в истории покончено навсегда, а на смену эпохе социальных типов пришла эпоха мультикомпетенций и фриланса, воцарился невиданный демократизм: мемуарами увлеклись все подряд.
При этом изменилась сама форма обращения с исторической памятью. Аристократия воспринимала историческую память как набор инструментов для того, чтобы подчеркнуть свою избранность - личная история аристократов была историей богов, принявших земное обличье, жизнеописанием сверхъестественных существ, оказавшихся в непривычных (слишком "естественных") обстоятельствах. История выдающихся личностей была историей их успеха, в которой не находилось места ничему, кроме препятствий и их героического преодоления (идеальны в этом жанре мемуары военачальников и королей шоу-бизнеса - и у тех, и других не жизнь, а театр военных действий). Сегодня история - уже даже не мемуары, а опосредованные свидетельства.
Ведь что отличает мемуарный жанр от протокола свидетеля? Мемуары предполагают рефлексивное отношение к себе и своему прошлому. Даже когда герой мемуаров пишет о себе в первом лице (а таков, собственно, закон жанра), он относится к себе как к третьему лицу. Возможность мыслить о себе в третьем лице ("Я" действует как "она" или "он") выступает условием отношения к себе не только как к субъекту, но и как объекту. Именно так открывается возможность рефлексии и ответственности, то есть самопознания и этики. Только так можно получить возможность сравнивать себя с самим же собой. Невозможность самостоятельного восприятия себя как третьего лица обязательно оборачивается тем, что это сделает за тебя кто-то другой. Более того, именно этот "другой" рано или поздно овладеет и твоим Я - это Я будет сводиться к перекладыванию мышления и нравственности на кого-то еще.
Именно этот вариант истории от имени Я, за которое кто-то мыслит и действует, является вошедшей в моду "личной" историей. Речь идет не просто об истории частного лица, но об истории, обратившейся в "личное дело каждого" . Суть ее в чистой описательности, сводящей к минимуму размышление и сравнения себя с самим же собой. За этим стоит определенный тип политики, которая предполагает вовлечение, но не предполагает действия. Быть участником политического процесса не означает быть его действующим субъектом. Личная история создается именно участниками, а не действующими субъектами.
В итоге все, что пишется в данном случае, пишется не от лица автора (авторство здесь невозможно), даже не от имени некой социальной функции, а с точки зрения некоего элемента, попавшего в контекст, оказавшегося в определенное время в определенном месте. Попросту говоря, это история, которую могли бы написать камни, по которым прошлась конница Александра Македонского.
