Радзинский и жертва
Радзинский всегда писал о превратностях судьбы, и в один момент судьба настигла его самого. Огромный вольвовский внедорожник, слишком мощный и резвый для немолодого писателя, стал причиной смерти 24-летней девушки. О ней мало что известно, кроме того, что она – жительница Одинцовского района. Только имя – Мария Куликова, да сведения статистики. Всё, что нужно для того, чтобы исполнить роль идеальной жертвы: молода, "ничего не успела повидать".
В первый период творчества Радзинский только и делал, что писал о таких женщинах: немного статистических описаний и душевный надлом. Кризис не непонимания даже – несовпадения с миром. Конфликт между биографией и статистикой.
На стороне статистики мужские образы: стереотипно напористые, предсказуемо самодостаточные, оживляющие собой нечто отвлечённо-героические. Впрочем, цена мужской героики – грош. Вся она сводится к тому, что мужчина выступает делегатом некой незаменимой социальных функций. Исключением из этого ряда у Радзинского является разве что Сократ, ставящий судьбу и достоинство полиса в зависимость от своего выбора между жизнью и смертью. Другие герои-мужчины выступают чем-то большим, чем функции только в том случае, когда оказываются недопонятыми (однако исправление этого изъяна – дело времени).
Главный лирический герой Радзинского – женщина. У Радзинского куда больше прав, чем у Флобера, говорить, что его героини – это он сам. Однако Радзинский пишет не о женщинах, воображённых мужским взглядом. То есть не о статистках мужского мира, чей мир должен служить уменьшенной копией их мира, где всё подчинено мнимой функциональности и нет ничего, кроме самовлюблённости, состязательности превосходства.
Радзинский – поэт особенного старосоветского феминизма.
Мужские предписания женщинам просты: заниматься сексом, готовить, рожать и растить детей, убирать и в нужный момент убираться с глаз самой. Всё это не про героинь Радзинского. То есть они, конечно, могут быть иметь отношение к перечисленным делам, но никогда не становятся ни утилитарными домашними приборами, ни романтическими отблесками уютного очага.
Героини Радзинского – существа, отвоёвывающие право на биографию. Они знают все ранжиры и нормы, но привыкли преодолевать их как привычные преграды. Сегодня понятно, что ранжиры с нормами только укрепляются от этого. Становятся чем-то непреодолимым. Горе героинь Радзинского в том, что роль жертвы они сами с трудом отличают от героической роли.
И эта конструкция личности стала не менее типовой, чем архитектура воспетого Радзинским "Вьюго-Запада" Москвы, ставшего памятником некогда желанного, но не осуществившегося, а ныне полузабытого будущего.
Героини Радзинского – восходят, как на плаху, на сцену собственной жертвенности. Они обречены на проигрыш, потому что нельзя переиграть статистику.
Тот вариант драматической литературы, который представляет Радзинским, безусловно связан с народничеством, ибо именно народники хотели втолковать народу, что он является чем-то большим, чем сумма статистических единиц. Одновременно Радзинский следует русскому общелитературному канону, идущему от Достоевского, в стремлении обосновать уникальность биографии через героизацию жизненного фиаско.
Проблема в том, что XX век изъял любую жертву из оборота трагических коллизий. Жертвы были пронумерованы, суммированы и пущены на конвейер. Это конвейер не остановила никакая "реабилитация": наоборот, в результат "реабилитации" жертвы стала главным достоянием статистики.
Никто не признает за тобой прав жертвы (а права человека и есть именно что права жертвы), если ты не числишься в соответствующих списках. Героини Радзинского не были "из списка". Они уступили место не в пример более успешным и мобилизованным жертвам, которые не просто заставили с собой считаться, но обрели в сегодняшнем мире несомненное право на месть. Злоключения героинь, понимавших трагедию как мелодраму, показались старомодными всем, включая самого автора, увлекшегося жанром великосветской драмы про селебритис минувших дней.
Героини Радзинского разыгрывают спектакль, который злым языкам легко назвать вялотекущей истерикой. Этот спектакль, однако, открывал и открывает нам грани героического в негероическую эпоху. Масскульт пошёл по другому пути: статусом героики оказалась надела любая игра на понижение – хоть шансон, хоть панк, хоть деятельность арт-группы Война. Радзинский поплёлся в хвосте процесса, откликнувшись на немалый коммерческий интерес к разнообразным антигероям от Берии до Распутина.
Вернёмся, однако, к произошедшему. Кто-нибудь на моём месте непременно бы написал: из-за ДТП с Радзинским умерла не какая-то подмосковная девушка. Умерла лирическая героиня самого Радзинского. Но это, конечно, литературная гипербола. Лирическая героиня драматурга умерла много раньше. Всё произошедшее касается самого Радзинского и только его. Чтобы это понять, достаточно двух сухих предложений: "Возбуждено уголовное дело по ч. 3 ст. 264 ("Нарушение правил дорожного движения, повлекшее по неосторожности смерть человека"). Нарушителю грозит лишение свободы на срок до пяти лет".
Самое страшное, что может с нами произойти, не будет несчастьем, касающимся непосредственно нас. Увечья, болезни, провалы и невзгоды со временем становятся рубцами. Не рубцуется тот ущерб, который мы по неосторожности или как-либо ещё приносим другому человеку. Смерть, причинённая по стечению обстоятельств другому человеку – это гниющая рана в душе виновника этой смерти. Вдвойне страшно, когда эта рана (которая сама по себе произведение искусства) обозначается душе писателя, становящегося литературным героем.
На моей памяти такое превращение автора в героя часто становилось результатом тщательно продуманной расправы (такой расправой были посмертные тексты об Айрис Мёрдок её мужа, при жизни находившегося в тени знаменитой писательницы). Однако Радзинский стал героем трагедии без всякого вмешательства литературы.
Мне безмерно жаль Радзинского (даже больше, чем его жертву), но на моё и наше общее счастье он совсем не нуждается в жалости. Дело не в том, что жалость унизительна, а в том, что именно сопричастность трагедии подтверждает неслучайность всего, что написал Радзинский не только в драматическом, но и в историческом жанре.
С актёром происходит то, что он играет на сцене, художник попадает в обстоятельства своих картин, писатель за ниточку вытягивает коллизию, которая сама ловит его в свои сети.
История с Радзинским заставляет вспомнить об одной известной кинодраме – сюжет из фильма "Вокзал для двоих" стой лишь поправкой, что там главный герой берёт чужую вину за гибель человека в аварии. Случай с Радзинским в миллионный раз напоминает нам, что жизнь не является мелодрамой и трагикомедией. Это трагедия.
Радзинский был одним из представителей своего поколения, кто постоянно напоминал именно об этом. Поколение Радзинского – не просто наши духовные родители. Это ролевые модели – последние из тех живущих, с кого не зазорно делать жизнь. Наставники и пример. В последние года три что-то случается не только с этим поколением. Событие, произошедшее с Радзинским 11 июля, выглядит горьким уроком не только для него, но для всего поколения. Суть урока не в том, что в мире всегда есть место для невинной жертвы. Она – в том, что искусство всегда оборачивается против того, кто добивается в нём наибольшего совершенства, а открытие – восстаёт против первооткрывателя.
Извечная игра, которую румяные критики всех эпох называют отношениями между "искусством" и "жизнью", в последнее время разворачивается именно с представителями поколения драматурга. Татьяна Шмыга ещё на восьмидесятилетии танцевала "карамболину-карамболетту", но вскоре лишилась ноги и умерла. Людмила Гурченко, перенесшая операцию на сломанном бедре, самостоятельно прошлась по комнате, но в тот же день умерла. Радзинский, слава богу, жив. Но то, что с ним случилось 11 июля, уже необратимо изменило его жизнь.
Произошедшее имеет отношение не только к нему, но к нам всем. Трагедия не просто история с несчастным концом. По мысли Аристотеля, трагедия представляет собой "подражание действию". Кризис поколения духовных родителей и их физический уход ставит под вопрос саму возможность миметического общества. Мимесис – не диктатура как следование авторитету, велящему куда ступить. Речь о возможности самоописания, благодаря которому общество превращает свою жизнь в коллизию. Только так оно становится историческим.
То, что делал и, я уверен, ещё сможет сделать для того, чтобы наше общество стало историческим Эдвард Радзинский, невозможно переоценить.
Источник: http://top.oprf.ru/columns/227/3608.html
