Об актуальности "бархатных" революций 1989-го года

Почему темой нашего круглого стола стали события 20-летней давности, юбилеи которых мы отмечаем, можно сказать, день за днем. Прежде всего, следует признать, что тема уже, что называется, "пошла". Взять хотя бы телевидение. На позапрошлой неделе в воскресных обзорных выпусках центральных каналов прошли сюжеты про годовщину версальского договора, в это воскресенье вспоминали 1-й Съезд народных депутатов СССР. Эти сюжеты могли быть и более частыми. Только в мае, например, можно "отмечать" 20-летие открытия границы между Венгрией и Австрией, что привело к массовому исходу восточных немцев через Венгрию и Австрию в Западную Германию, что, в свою очередь, послужило началом конца существования двух немецких государств. В этом же мае председатель Венгерской социалистической рабочей партии Янош Кадар ушел в отставку. А прямо сегодня мы можем вместе с литовцами "отметить" 20-летие провозглашения Верховным Советом Литовской ССР "суверенитета", что стало первым реальным шагом к выходу Литвы из состава СССР. Через год - в 1990-м - Литва, а также Латвия и Эстония сделают следующий шаг - провозгласят независимость своих республик.

Однако, возвращаясь к телевизионным сюжетам, хотел отметить одну их особенность. В них нет оценки тех событий, юбилей которых "отмечается". Сюжеты заканчиваются вопросами, на которые предлагается ответить самому зрителю. Так что, если оценки и есть, то они так плотно завуалированы, что их и не видно невооруженным глазом. А наш массовый зритель как раз не вооружен. Он не должен (да и не будет) вычитывать оценки из контекста или из тонких намеков и сопоставлений. Зритель - он же обыватель в лучшем смысле этого слова - ждёт, как минимум от государственных телеканалов, чётких оценок: что хорошо, а что плохо; кто прав, а кто нет. И зрителю/обывателю эти оценки надо дать. Другое дело, как это сделать, если даже мы с вами, считающие себя экспертами, не можем прийти к общему мнению в отношении тех самых событий и глобального процесса распада социалистического лагеря и даже СССР. Так что сегодня я попытаюсь сформулировать не столько вопросы, сколько несколько утверждений, рассчитывая на то, что они будут либо приняты, либо убедительно отвергнуты.

Итак, чем нам интересны "юбилеи" событий 20-летней давности, которые привели, в результате, к геополитической катастрофе, по формулировке Путина? Грубо говоря, причины две. Во-первых, мы должны хотя бы сегодня извлечь уроки из тогдашних событий, а во-вторых, мы должны попытаться выработать пресловутый консенсус в оценке событий и процессов 20-летней давности, и предложить такой взгляд на них, который мог бы, как минимум, транслироваться в школьной программе.

Что касается "уроков", то я хотел бы привести для начала несколько констатаций.

Первое. Несмотря на видимую инаковость, наша страна сегодня по некоторым параметрам схожа с так называемой "Советской империей" начала 80-х. Наше представление о нынешней России как о Новой связано, прежде всего, с доминированием исторического опыта, личного и коллективного (мы сопоставляем разнообразие товаров на полках магазинов и возможность читать и говорить то, что хотим). Позволю себе процитировать здесь Суркова: "двадцать лет как мы свидетели и участники тревожной и впечатляющей трансформации русского мира. Различия между тем, что было, что есть и что, как предполагается, будет, столь поразительны, что мы часто называем нашу страну новой Россией. Как если бы это был Новый Свет - или новый дом. Между тем мы не за морем, место обитания не поменяли…". В реальности есть суверенное государство Россия с важнейшей данном контексте характеристикой - "многонациональное", и эта многонациональность закреплена административно (границы, система управления, разной степени самостоятельность, договорные - в некоторых случаях - отношения с Центром и т.д.). Есть - пусть и не столь жёстко закреплённая и устойчивая, как 20 с лишним лет назад, - сфера влияния в ближнем зарубежье.

Второе. Тот всплеск национализма в Европе, который многих удивил в 80-90-х годах 20-го века, не был всплеском. Это было начало возрождения национальных движений и националистических идеологий, которое продолжается и сегодня, в том числе в России. А это значит, что новый национализм может из объекта изучения опять превратиться для нас в политическую, если не геополитическую, проблему.

Третье. Кризисные явления в экономике, ставшие одной из причин распада, как социалистического содружества, так и СССР, не были уникальными и вполне могут повториться, причём неизвестно, в какой форме. Например, сегодня, или завтра.

Четвёртое. Никуда не делся как минимум конкурентный, а как максимум враждебный международный контекст. И, следовательно, никуда не делась угроза скрытой интервенции против суверенной России с использованием как возможных экономических трудностей, так и страновых особенностей России. Я говорю о возможности использовать - то есть политически поддерживать и спонсировать - религиозный, национальный и региональный сепаратизм, но теперь уже внутри России.

Я мог бы продолжить ряд этих констатаций, но и этого, как мне кажется, достаточно для того, чтобы понять, насколько практически важным для нас является понимание тех процессов в Восточной Европе и в СССР, которые привели к демонтажу социалистического лагеря и распаду Советского Союза.

И теперь я хочу предложить свои ответы на вопросы, поставленные перед нами. Главный из них, конечно, вопрос об интерпретации политики СССР и, в частности, Горбачева.

Во-первых, я готов настаивать на том, что процессы в Восточной Европе и в республиках СССР, хотя и совпадали по времени и, безусловно, взаимно влияли друг на друга, были, тем не менее, отдельными, самостоятельными процессами. Тому много подтверждений. С одной стороны, это реакция на события в ЦК КПСС. Так, почти одновременно, премьер-министру от "Солидарности" Горбачев шлет сочувственную телеграмму, а в отношении событий в Прибалтике или, скажем, в Грузии, принимаются публичные решения с жестким осуждением сепаратистских тенденций. И эти решения не были секретом для жителей советских республик. Кроме того, если во внешней политике "новое мышление" ассоциировалось с разоружением и выводом войск из Афганистана, то внутри СССР, напротив, режим демонстрирует готовность применять силу (Азербайджан, Грузия, Литва). Неважно в данном случае, что сила применялась бездарно и противоречиво. Для нас важно восприятие поведения Центра населением страны. Кстати, и американцы посылали разные сигналы в отношении Восточной Европы и республик СССР, а мнение Вашингтона для сепаратистов в советских республиках было принципиально важным. И это была осознанная политика со стороны США. Убедившись, что Горбачев готов дать возможность Восточной Европе самостоятельно выбирать своё будущее, они были также убеждены, что это не относится к республикам Советского Союза. В том, что силовые сценарии в Восточной Европе задействованы не будут, Буш-старший, например, убедился после поездки в Польшу и Венгрию. Да и сам Горбачев заверял его в этом. Другое дело - территория самого СССР.

Кроме того, я готов свидетельствовать как очевидец и участник тех событий, что операторы сепаратистских процессов в СССР не были ориентированы на события в Восточной Европе, как, впрочем, и демократы в Восточной Европе на события в наших республиках. Минимальные изменения политического контекста в СССР воспринимались и обсуждались в штабе Народного фронта Латвии в ежедневном режиме, в то время как события в Восточной Европе просто принимались к сведению. Визит в Грузию после событий 9 апреля Шеварднадзе и Разумовского был более значимым событием для лидеров Народного фронта Латвии, чем, скажем, демонтаж коммунистической системы в Венгрии и провозглашение Венгерской республики. Единственное событие, которое оказало серьезное влияние на сепаратистские процессы в СССР, было падение Берлинской стены, но это событие оказало влияние на всю мировую политику, так что в этом нет ничего удивительного.

Итак, если рассматривать процессы в Восточной Европе и в самом СССР как разные процессы, то мы можем отложить распад Советского Союза на следующий круглый стол, и сконцентрироваться на делах Восточной Европы.

Как интерпретировать этот процесс с точки зрения российских интересов? Как поражение в "холодной войне"? Или как результат предательства или, как минимум, деятельности всевозможных агентов влияния от Яковлева и Шеварднадзе до Горбачева? Я считаю, что ни так, ни эдак. Процесс демонтажа соцлагеря я сравнил бы с маневром Кутузова, который, осознавая недостаточность своих ресурсов и неблагоприятный расклад сил, отступил даже после Бородинской битвы, которую не без основания считал победой. Я берусь утверждать, что отказ от доминирования в Восточной Европе, если смотреть на него из дня сегодняшнего, был позитивным процессом, был освобождением от бремени империи. Геополитическая катастрофа, о которой говорил Путин, это распад СССР, но об этом, как мы и договорились, на следующем круглом столе.

Две вещи делали бремя империи в Восточной Европе избыточным и даже гибельным. Во-первых, экономическое положение СССР на фоне падения цен на нефть и дорогостоящей гонки вооружения. Во-вторых, международный контекст, который мог бы стать ещё более враждебным в случае вооруженного вмешательства в дела восточноевропейских стран. Сама "холодная война" становилась для СССР, который один противостоял коалиции ведущих в экономическом плане стран мира, избыточным бременем. На этом фоне Советский Союз официально отказывается от так называемой "доктрины Брежнева", то есть от доктрины "ограниченного суверенитета". Однако отказ от этой доктрины произошел, по существу, ещё при Брежневе. Я говорю о польских событиях начала 80-х годов, когда в Политбюро так и не решились ввести войска в Варшаву, несмотря на тягчайший политический кризис. В то время даже ястребы в Политбюро не настаивали на введении войск. Одной из причин была афганская кампания, которая не только оттягивала все силы, но и до предела накалила международную обстановку, делая невозможной борьбу на два фронта. Мы ведь помним, что на афганскую кампанию и на "доктрину Брежнева" США ответили "доктриной Картера", в соответствии с которой зона Персидского залива объявлялась зоной жизненных интересов США, для защиты которой Вашингтон готов был применить военную силу.

Важно отметить, что Горбачев во время польского кризиса уже был секретарем ЦК КПСС и принимал участие в обсуждении ситуации. Когда Ярузельский за нормализацию ситуации в стране потребовал от СССР экономическую помощь, именно на Горбачева была возложена обязанность обеспечить ту её часть, которая касалась продовольствия. Вы, наверное, помните анекдот про 30 тыс. тонн мяса, которые СССР обязался предоставить Польше. Что касается помощи братскому польскому народу, то энтузиазм есть, шутили тогда, а мяса нет. У Советского Союза не было лишних ресурсов для того, чтобы оплачивать сателлитов, даже в ущерб интересам собственных граждан.

"Доктрина невмешательства" Горбачева была вполне прагматическим и осознанным шагом. Другое дело, что центробежные тенденции перекинулись на Советский Союз и в результате Горбачев потерял контроль за ситуацией.

Именно поэтому демонтаж социалистической системы в Восточной Европе нельзя рассматривать как результат поражения в "холодной войне". Это был правильный и обдуманный маневр, который мог бы нам помочь сконцентрировать силы на реформах и обновлении страны и возвращении ей былой мощи. Россия должна была перейти в режим сосредоточения. К сожалению, к этому оказались не готовы ни власть, ни народ. Кроме того, Горбачев недооценил две вещи. Во-первых, и это он признавал, силу национализма. А во-вторых, и это Горбачев не мог признать, он недооценил силу антикоммунистических настроений в соцлагере в целом и в СССР, в частности.

Ещё один вопрос, поставленный перед нами организаторами, это вопрос о роли интеллигенции в событиях конца 80-х годов. Переоценить роль интеллигенции невозможно. На самом элементарном уровне можно привести имена "статусных" интеллигентов, сыгравших решающую роль в революционных процессах и даже правивших бал в своих новых государствах: литератор Вацлав Гавел, музыковед Ландсбергис, филолог Гамсахурдиа. Однако мы должны говорить о более глубинном влиянии интеллигенции на революционные процесс в Восточной Европе и СССР.

Следует сказать, что восточноевропейские интеллигенты (сейчас их принято называть интеллектуалами) готовили "бархатные" революции задолго до того, как Горбачев начал реформы и дал понять, что восточноевропейские сателлиты Советского Союза могут идти своим путём. Я говорю о формировании концепта "Центральная Европа" вместо принятого "Восточная Европа". Исследовавший этот процесс Ивэр Нойманн ("Использования "Другого", М., 2004) справедливо начинает своё рассуждение со следующего: "Основной вопрос заключается не в том, как это делалось, а в том, зачем это делалось и почему этот дискурс набрал силу именно в это время, а не в другие периоды послевоенной эпохи…".

Дискурс о Центральной Европе формулировался через противопоставление двум "Другим" - Западной Европе и России. Что касается Западной Европы, то такие интеллектуалы как Чеслав Милош, Милан Кундера, Михай Вайда и многие другие позиционировали Центральную Европу ни много ни мало как духовный центр Европы в целом: "Как историко-культурное понятие Восточная Европа - это Россия с её совершенно особой историей, укорененной в византийском мире. Богемия, Польша, Венгрия, точно также как и Австрия, никогда не были частью Восточной Европы. С самого начала они принимали участие в великом начинании западной цивилизации с ее готикой, Ренессансом, Реформацией - движением, которое родилось именно в этом регионе. Именно здесь, в Центральной Европе, современная культура обрела свои самые сильные импульсы: психоанализ, структурализм, додекафонию, музыку Бартока, новую эстетику романа в творчестве Кафки и Музиля. Послевоенная аннексия Центральной Европы русской цивилизацией привела к утрате западной культурой своего центра тяжести" (Кундера, 1984). Не буду говорить, как отнеслись бы к подобной постановке вопроса упомянутые Кафка и Музиль, да и неупомянутые Якобсон и Шкловский с Тыняновым (одни из создателей Пражской лингвистической школы), как, впрочем, и Шёнберг с Веберном (создатели додекафонии) или Фрейд. Стоит отметить, что результатом таких культурологических штудий было моральное осуждение Западной Европы и обвинение её в том, что она "бросила" свою органическую часть на растерзание восточному деспоту.

Если говорить по-простому, что формулирование дискурса о Центральной Европе подготавливало интеллектуальную среду в восточноевропейских странах (а через неё - общественное мнение) и, что принципиально важно - западное гражданское общество к самой мысли о том, что будущее стран Восточной Европы связано с Западной Европой и Западом в целом, а не с Россией. Речь шла именно о России, а не о Советском Союзе, так как Советский Союз представлялся публике как вечная Россия: "Россия, - писал один из идейных предтечей бархатных революций Милан Кундера, с которым, кстати, спорили по этому вопросу Иосиф Бродский и Лев Копелев, - это не просто еще одна европейская держава, это отдельная цивилизация, другая цивилизация… тоталитарная русская цивилизация представляет собой радикальное отрицание современного Запада" (1984). Большая же тема центральноевропейского дискурса - "прогресс человечества на пути к свободе".

Противопоставление Центральной Европы и России как неевропейского "Другого" формулировалось в традиционных противопоставлениях ("цивилизованный" vs "варварский", "демократический" vs "тоталитарный" и т.п.), что должно было подчеркивать моральное превосходство центральноевропейцев над русскими "другими". Здесь важно отметить, что такого рода культурологические штудии транслировались и на бытовой уровень, чему были и до сих пор являемся свидетелями мы сами в наших повседневных суждениях. Кто из нас не слышал рассказов о том, как, приезжая ещё в советскую Ригу, москвичи чувствовали разливающийся по утренним улицам аромат свежего кофе? А возвращаясь в советскую Москву, мы в кафе и магазинах пили кофейно-молочный суррогат из бочек. Эти бытовые дихотомии были достаточно распространены. Так, среди самых распространённых можно отметить противопоставление "аккуратный vs неряшливый". Кстати, именно эти бытовые категории позволяли латышке с хутора свысока относиться к русским медведям, которые не умеют вести себя за столом. Ещё можно привести такие пары, как "пьющие кофе vs пьющие чай" или "пьющие вино vs пьющие водку" и т.д.

Почему я так подробно останавливаюсь на вопросе о России как "Другом" в концепте "Центральная Европа"? Потому, что эта история имеет вполне практические последствия не только для понимания исторических процессов, но и для нас сегодняшних. После смены режима в Чехословакии, Венгрии и Польше "в рамках этого дискурса стало возможным взывать к Западу с просьбами о помощи и включении в западное сообщество" (Нойманн). Платой за эту возможность является необходимость отмежевания Центральной Европы от варварского Востока - и прежде всего от России. Более того, делается попытка возобновить дискурс о Восточной Европе, но уже по отношению к Европе Центральной. В официальных документах начала 90-х годов Центральная Европа позиционируется как магнит для юго-восточной Европы, для Прибалтики и Украины и даже европейской части России. Эти концепты включаются в обоснования расширения Евросоюза и НАТО на Восток. Речь идёт о создании нового кордона между Россией и Европой, уже в лице Новой Восточной Европы (Белоруссия, Украина, Молдавия).

Отсюда возникает об интеллектуальном обеспечении революционного транзита. Сначала Восточная Европа, потом СССР. А сейчас - Россия? Давайте взглянем на оглавление книги Нойманна, в которой речь идёт не только о конструировании регионов, но и о конструировании наций, и обратим внимание на нисходящий эффект: "Создание Европы: Турция как "Другой"; Создание Европы: русский как "Другой"; Создание регионов: Центральная Европа; Создание наций: Россия; Создание наций: Башкортостан". Вы понимаете, что конструирование башкирской нации проходит при помощи двух "Других" - татар и русских. Аналогичным образом происходит создание нации в Татарстане, где один "Другой" - русские. И это не единственные регионы, где сегодня идет нациестроительство. Если же учесть, что фактически прервать процесс строительства нации невозможно, то мы должны, изучая историю Восточной Европы конца 80-х начала 90-х годов, строить свою собственную внутреннюю политику, не только противостоя вызовам (как внутренним, так и внешним с использованием наших внутренних проблем), но и строя государство. Во всяком случае, мы должны продолжить создание мощнейшего культурного проекта, который позволит нам вступить в борьбу с существующими проектами: европейским, американским, глобалистским, мусульманским и другими.

И напоследок хочу сказать, что у нашей "юбилейной" темы есть и технологическое измерение. Во всяком случае, надо признать, что "бархатные" революции стали полигоном для революций "цветных". Просто у "бархатных" революций не было цвета, так как революциями, а тем более "бархатными", они были названы постфактум. Цвет нужен для того, чтобы её делать. В этом случае цвет (а также фрукт, цветок и т.п.) становится инструментом. Именно тогда, в конце 80-х, был испытан основной метод "цветных" революций: давление на власть при помощи готовой (и провоцируемой при необходимости) к силовому сценарию людской массы. Власть ставится перед экзистенциальным выбором: применить силу и быть проклятой на долгие годы, или капитулировать.

Я надеюсь, что смог показать актуальность тех "юбилеев", которые мы будет "отмечать" вплоть до декабря 2011 года.