Век после "Вех"

В этом году миновало ровно сто лет после того, как вышли "Вехи". Был поставлен диагноз и назначено лечение - но предписания семи докторов не были выполнены. Сегодня веховские диагнозы можно повторять практически дословно: все то же самое.

Почему так? Почему русская интеллигенция, в своем третьем издании приобретшая совсем уж гиньольный вид, не уходит со сцены? Почему некому заменить ее в роли противовеса бюрократии (которую она играет ужасно)? Почему вне интеллигентских рамок почти не растет образованный класс?

Есть причины.

Верные друзья

Не самая важная, но первая среди этих причин - внешняя. За последние сто лет у русских интеллигентов подросли "братья по классу" в странах Запада. В начале этого цикла мы с вами говорили о том, что интеллигенция зародилась в Европе, но не прижилась там. Помешало существование социальных структур, одновременно оппонирующих государству и нацеленных на сохранение общественной стабильности: аристократии, церкви, буржуазии.

Однако в течение XIX века развитие капитализма, сопровождавшееся секуляризацией и демократизацией, изрядно подорвало позиции аристократии и церкви, а в ХХ столетии практически уничтожило первую и свело к минимуму вторую. С буржуазией же в ХХ веке происходила сложная эволюция. С одной стороны, она расширялась, охватывая все большую часть социума - и, тем самым, переставая быть отдельной социальной группой. С другой - буржуазная верхушка все теснее срасталась с бюрократической элитой, утрачивая оппозиционность по отношению к государству.

Таким образом, в социально-политической структуре западных стран появилась лакуна: кто-то должен был удовлетворять потребность в критике, и это привело к тому, что на первый план стали выходить маргинальные интеллектуалы - та самая интеллигенция.

ХХ век, к тому же, обострил потребность в социальной критике. Если в самом его начале потенциал недовольства был невелик, и возрождающаяся западная интеллигенция питала своими идеями только самое себя, то затем случилась мировая война. А потом еще одна (собственно, я склонен согласиться с теми, кто полагает оба глобальных конфликта этапами одной и той же войны, но это отдельная тема, в данном случае не слишком важная). Грандиозные политические, экономические и социальные потрясения не могли не привлечь внимания к интеллигентским концепциям. А революция в России придала западной интеллигенции мощный импульс.

Революция в России, осуществленная интеллигенцией во имя интеллигентских идей, стала для вчерашних маргиналов вдохновляющим примером. Можно сказать, Россия отдала долг: наша интеллигенция сформировалась под европейским влиянием, а в ХХ веке вернула вирус на историческую родину. Лавинообразный рост крайних течений в 20-х и 30-х годах - и левых, и правых - был свидетельством интеллигентского возрождения.

После 1945 года эта лавина на некоторое время схлынула. Мир увидел, к чему приводят попытки реализовать утопии - и ужаснулся. Но ужаса хватило ненадолго. В 60-х годах отщепенские идеи вновь идут в ход, овладевая значительными массами людей. И в 1968 количество переходит в качество: западная интеллигенция решительно выходит на авансцену. В этом (и только в этом!) смысле американский социолог Иммануил Валлерстайн совершенно прав, говоря о "мировой революции 1968 года".

Рожденная этой странной революцией западная интеллигенция не заняла того же места в своем социуме, какое ее русская сестра занимает в нашем. Но она есть, и самим своим существованием придает дополнительную легитимацию новой русской интеллигенции. Теперь она не "неизвестный науке зверь", а часть мирового сообщества образованных отщепенцев.

Но это было бы не так уж важно, не будь у интеллигенции благоприятных внутренних условий существования. А они имеются.

Иных все нет…

Понятно, что в современной России неоткуда взяться аристократии. Настоящей, а не нарисованной: всевозможные самозваные "князья и графья" - персонажи цирковые. Правда, один из читателей моего блога предположил, что роль современной аристократии в нашей стране играют "силовики-сырьевики", рассматривающие страну, как свою вотчину, и уже не считающие себя связанными кодексом службы.

Мысль интересная, ее стоит обдумать. Однако очевидно, что "кодекса чести" у отмеченной прослойки пока (пока?) нет. Да и считать их совсем уж оторвавшимися от бюрократической элиты не получается. Если это и аристократия, то в самом начальном состоянии, что-то вроде варварских вождей раннего средневековья. То есть, выполнять социальную функцию одного из союзников-оппонентов государства она сейчас не в состоянии.

Церковь, в отличие от аристократии, в России есть. И влияние ее в последние 20-25 лет сильно возросло. Речь, в первую очередь, о Русской православной церкви, хотя и другие религиозные организации в постсоветский период заметно прибавили в социальном весе.

Однако у церковных организаций есть два серьезных ограничителя. Во-первых, им все еще не удается утвердить свой моральный авторитет в обществе. На то много причин как в прошлом, так и в настоящем, которые заслуживают отдельного подробного разбора. Здесь же достаточно констатировать, что для большинства граждан России, в том числе и воцерковленных, моральный авторитет церкви отнюдь не неоспорим. А это значит, что сила церкви зиждется на непрочном фундаменте.

Второе же обстоятельство связано с тем, что сама церковь свою роль видит не столько в оппонировании государству, сколько в союзе с ним. "Симфоническая" идея продолжает господствовать, не давая церкви приобрести политическую автономию.

Таким образом, ни аристократии, ни церкви, которые могли бы стать социальными противовесами государству, в современной России нет. А буржуазия? Буржуазия есть.

За годы новой русской революции и в последующее десятилетие в России сложилась многочисленная и экономически сильная национальная буржуазия. И она уже довольно долго предпринимает попытки встать на собственные ноги, сделаться главным агентом модернизации. Но не получается.

Не столько потому, что ей мешают (хотя, конечно, мешают: бюрократия никогда не будет рада появлению сильного оппонента, даже дружелюбного), сколько из-за собственных установок. Буржуазия в России не хочет быть буржуазией.

Она опасается подставить себя под новую волну "классовой борьбы". Она хочет "как на Западе", где буржуазии в традиционном смысле давно нет. Она боится государства, наученная горьким опытом ХХ века. Она привыкла прислушиваться к интеллигенции, насквозь пропитанной антибуржуазным пафосом.

В результате политические партии и общественные движения, рождавшиеся как буржуазные, быстро становятся либо интеллигентскими (СПС), либо лоялистскими ("Деловая Россия"), либо рассыпаются ("Партия экономической свободы"). Так что, пока (пока?) на буржуазию, как самостоятельную социальную силу, надеяться не приходится.

Как видим, социальный ландшафт для интеллигенции благоприятен. Раз других критиков у государства нет, то поле деятельности имеется.

Казус Павловского

Разумеется, нельзя все сводить к объективным условиям. Живучесть интеллигенции определяется и целенаправленными действиями отдельных людей. Ведь в российской образованной элите есть не только интеллигенты-отщепенцы, но и наследники "Вех". Почему же никак не может сложиться неинтеллигентская прослойка интеллектуалов? Буржуазных, в первую очередь?

Нет, не потому, что буржуазия слаба: тут зависимость обратная. Идеологическая слабость буржуазии во многом вызвана тем, что некому формулировать и артикулировать буржуазную идеологию. "Мыслящих единиц" вроде много, а сумма не получается.

Нельзя сказать, что никто не предпринимает попыток сплочения буржуазных интеллектуалов. Например, главный редактор журнала "Эксперт" Валерий Фадеев был инициатором создания, по меньшей мере, трех интеллектуальных сообществ, нацеленных на формирование новой идеологии: "Клуб-2015", "Серафимовский клуб" и "Клуб 4 ноября". Был клуб "Новые правые". Был (а формально и сейчас есть) "Столыпинский клуб" при "Деловой России"… И всякий раз повторялась одна история: либо затухание, либо сползание в интеллигентщину, либо поворот к сугубому лоялизму.

Почему так? Лучше всего это видно на примере самого, пожалуй, масштабного и, несомненно, самого "долгоиграющего" эксперимента такого рода, поставленного Глебом Павловским. Начиная со второй половины 90-х, Павловский занимается выстраиванием сети родственных структур, на разные лады занимающихся "переформатированием дискурса": Фонд эффективной политики, "Русский журнал", издательство "Европа", Русский институт, "Либерти.ру"…

Из "гнезда Павловского" вышло уже немало молодых интеллектуалов, ныне занимающих заметное место в пространстве политической мысли, а еще больше "гнездится" сейчас. О Павловском говорят и пишут много нелестного, но мало кто отказывается публиковаться в его изданиях и приходить на устраиваемые им мероприятия.

То есть, проект "Большого Павловского" можно считать более чем успешным. Если, конечно, говорить только о формальной стороне. Если же речь о главной стратегической задаче - о формировании нового сообщества интеллектуалов - то и у Павловского ничего не вышло.

Вся сеть структур, созданная Глебом Олеговичем и его людьми, насквозь пронизана политтехнологией и постмодернизмом. "Птенцы гнезда Павловского" - не все, но по преимуществу - либо циники-постмодернисты, либо "боевые слоны" информационных войн. Вместо буржуазных интеллектуалов - интеллектуальная обслуга правящего режима. Разумеется, это всяко лучше, чем традиционная интеллигентская тусовка, но не то, что задумывалось.

Пример Павловского показывает, почему неинтеллигентская образованная элита никак не может оформиться. Дело в том, что интеллектуалы, в отличие от интеллигентов, плохо умеют сбиваться в стаи. А если все же сбиваются, то оказываются в поле притяжения одной из двух сформировавшихся идеологических систем: бюрократической или интеллигентской. Начав активно отталкиваться от одной из них, интеллектуал стремительно притягивается к другой. А третьего не дано…

Выхода нет?

Что же получается? И внешние, и внутренние обстоятельства складываются таким образом, что от интеллигенции никуда не деться. Ее некем заменить ни в качестве социального критика, ни в роли образованной элиты. Можно ли надеяться, что интеллигенция сможет измениться сама? Что образование и профессиональная привычка работать головой окажутся сильнее вековых предрассудков?

Сто лет назад Петр Струве писал: "Интеллигенции необходимо пересмотреть все свое миросозерцание… Русская интеллигенция, отрешившись от безрелигиозного государственного отщепенства, перестанет существовать как некая особая культурная категория". И сам же сомневался: "Сможет ли она совершить огромный подвиг такого преодоления своей нездоровой сущности?".

Как вскоре выяснилось, правильно сомневался: не смогла. За что заплатила дорогую цену, но и это не помогло: советская интеллигенция, как уже говорилось, унаследовала все "родимые пятна" старой русской интеллигенции. Без критического пересмотра ее исторического опыта. А новая русская интеллигенция столь же некритично приняла эстафету у советской.

Так что, если у Михаила Гершензона, Николая Бердяева, Сергея Булгакова, Алексея Изгоева, Богдана Кистяковского, Петра Струве и Семена Франка еще могли быть основания надеяться, то у нас их нет. Столетие, прошедшее после "Вех", показало: это не лечится.

Что же делать? На что надеяться? Я не знаю. Разве что, на Бога - "коль этот труд не надоел Ему".

Уж минул век, как "Вехи" отгремели.

Почти сто лет, как рухнула страна.

На все, какие были, сели мели,

А получили - хрен да ни хрена.

Довольно зрелищ. Лучше - просто хлеба.

Гляди - они опять штурмуют небо...

Январь - сентябрь 2009, Москва.