"Слово о полку Игореве" как шедевр политтехнологий. Реплика Олегу Матвейчеву
С большим интересом прочитал в "Свободном Мире" (www.liberty.ru) статью Олега Матвеичева об "Илиаде" Гомера, как о первом пиаровском проекте в истории, который оказал огромное воздействие на следующие поколения греков, на весь античный мир и даже на литературу 20-го века ("Я список кораблей прочел до середины…" О.Э.Мандельштам).
Но не только "Илиада" может рассматриваться в таком ракурсе, но и, по меткому выражению А.С. Пушкина, как одинокий камень, возвышающееся среди почти пустого поля древнерусской литературы "Слово о полку Игореве".
Впрочем, у безымянного автора "Слова" не было высокого желания подсластить горечь поражения ахейцам, а скорее он старался выгородить и оправдать князя Игоря Святославовича, подведшего свою дружину в неудачный поход и попавшего в плен к половцам весной 1185 года.
Бережно возьмем в руки вдоль и поперек исследованный Д.С. Лихачевым текст "Слова", откроем его и начнем с "аннотации" и "предисловия". И здесь бросается в глаза следующее: автор принимает на себя обязательство не увлекаться вымыслами и фантазиями, подобно неизвестному нам, но, видимо, хорошо знакомого современникам "вещему Бояну", а "говорить правду и одну только правду", что несколько настораживает. Также привлекает критическое внимание оценка поступка Игоря, как благородного порыва молодого патриота, который бросился в героическую рыцарскую авантюру по молодости, отважно мечтая "испить шеломом" воду из Дона, уподобясь "старому" великому князю Киевскому Владимиру Мономаху, прославленному победителю половцев.
И, увы! Оценка автора "не проходит"! Князю Игорю было в 1185 году около 34 лет, с ним в походе был его почти взрослый сын Владимир. И начал Игорь свою "военную биографию" примерно с 1174 года отнюдь не как "борец с иноземными захватчиками", а как участник княжеских войн, в которых он действовал зачастую вместе со своими союзниками - половецкими ханами Кончаком и Кобяком. За 15 лет этими союзниками были сожжены и разграблены многочисленные города и поселки, при попустительстве Игоря множество русских было уведено в половецкий плен (например, в 1181 году в окрестностях Друцка).
Почему же этот средних лет матерый разбойник и беспринципный ренегат вдруг стал по воле автора эдаким пылким наивным юношей, снедаемым благородной жаждой подвига? Весьма интересно.
Но еще интереснее то, что князь Игорь пошел на половцев в 1185 году во вторник Светлой недели, когда православные русские не предпринимают никаких походов, о чем хорошо знали их соседи, те же половцы.
Подсказку дает прежнее поведение Игоря в 1183 году, когда, воспользовавшись отсутствием в степи основного половецкого войска, он предпринял неудавшуюся попытку разграбить беззащитные половецкие кочевья ("вежи"). Надо полагать, что и в 1185 году он рассчитывал совершить грабительский набег на кочевья, используя эффект внезапности.
Удача отвернулась от Игоря, кочевье то он разграбил, и его воины "похватали красных девок половецких", но быстро оказались окружены объединенным превосходящим войском половцев и разбиты, а Игорь и его сын попали в плен. И хорошо, что в стане врагов оказался на месте бывший "подельник" Игоря, сотоварищ его по грабежам и насилиям хан Кончак.
Он Игоря выкупил, забрал к себе, окружил вниманием и заботой, потом как-то так само собой так получилось, что Игорь в середине лета из плена сбежал, точнее, просто ушел (пробыв в плену два месяца). Как пишет "Слово", он шел пешком сам-два с Овлуром, скрывался в донских плавнях, убивал гусей и лебедей и ими питался (трогательная подробность, не сказано только, ели ли он этих "гусей-лебедей" сырыми, или все-таки варил-жарил, не страшась выдать себя костром). "Свежо предание, да верится с трудом"! Уж не отпустили ли Игоря по приказу Кончака в его отсутствие, который, однако, позаботился, чтобы и сын, и брат, и племянник Игоря и дальше оставались заложниками в плену. Более того, выясняется, что Игорь и Кончак как-то договорились между собой поженить своих детей, то есть породниться домами. Понятно, что Игорю надо было дать возможность вернуться на родину, так как там выражали недовольство им не только его родственники-"ольговичи", но произошли волнения среди простых людей, родные которых не вернулись из похода. Так можно было и княжеского стола лишиться. А тут еще и половцы осадили Переславль, разграбили городок Римов, пожгли села по Сейму, угрожали окрестностям Киева.
И тут мы переходим к проблеме датировки написания "Слова". Если это пиаровский проект, то его датировка особенно важна, так как он должен быть направлен на целевую аудиторию и полностью соответствовать задачам текущего политического момента. Автор "Слова" останавливает повествование на моменте приезда Игоря в Киев после побега, что соответствует осени 1185 года. Следовательно, раньше этого времени оно и не могло быть написано. Нижняя граница временного интервала ясна, а о верхней границе возможной датировки шли у исследователей долгие споры.
Хотя здесь у меня, как у политика и юриста, имеется ясность.
Так, автор, обращаясь к живущим на момент написания русским князьям, упоминает Ярослава Осмомысла, тестя Игоря, который, как известно, скончался 01 октября 1187 года. Он призывает его помочь общерусскому делу борьбы с половцами. Покойников о таком не просят. Упоминает автор и о тяжело "израненном" в боях с половцами Владимире Глебовиче Переславском, который получил летом 1185 года три удара копьем и тяжело болел до середины лета 1187 года. К августу он почти оправился и, до конца не вылечившись, отправился в поход, в котором ему стало плохо, и он скончался 18 августа 1187 года. У автора "Слова" он хоть и изранен, но очевидно еще жив. Таким образом, интервал времени, когда могло быть написано "Слово" охватывает период с конца осени 1185 года до середины лета 1187 года. Что же произошло в окружении Игоря Святославовича к лету 1187 года?
Вернулся из плена сын Игоря Владимир с молодой женой, дочерью Кончака и с малолетнем сыном, внуком Игоря, на руках, надо было их повенчать по православному обряду и играть свадьбу, что и было сделано в начале августа 1187 года. А обстановка вокруг этой свадьбы, полагаю, был напряженной: Игорю не могли воины и горожане простить авантюры и поражения, земли его родственников были разграблены половцами, его тесть Кончак продолжал разорять русские земли, большие подозрения вызывали и обстоятельства освобождение Игоря из плена, и подоплека брака его сына с дочерью хана Кончака. Вот тут то и потребовались усилия неведомого нам талантливого автора "Слова", этой апологии Игоря и его родственников.
Действительно, мы встречаем у автора "Слова" обращение ко всем главным князьям русской земли, которые, по мнению автора, не употребляют усилий для совместной обороны русской земли от "поганых". Таким образом, он "переводит стрелки" вины с одного Игоря, который хотя бы пытался сражаться, на других якобы бездействующих "ярославичей".
При этом надо отметить, что к тому времени такие призывы опоздали уже лет на 80, так как в 1107 - 1113 года Владимир Мономах и другие князья совместными усилиями спасли русскую землю от разорения и нанесли деду Кончака Шарукану тяжелейшее поражение. В 1183 году для убедительной победы над половцами уже не требовались масштабные союзы всех русских князей, и князья Южной Руси самостоятельно одержали в тот год убедительную победу над объединенными силами половецких ханов (без прямого участия Игоря). Половецкий натиск к концу 12 века явно выдыхался, и для отражения опасности не требовалось таких объединенных сверхусилий, к которым призывает автор "Слова". Такие обращения к князьям в тот момент звучат скорее как упреки в равнодушии, чем как призывы к реальным действиям и интеграции усилий.
При этом, сокрушаясь о междоусобицах, автор незаметно "переводит стрелки" с Олега Гориславича и других "ольговичей", более того, со всех потомков Ярослава Мудрого, на умершего столетие назад полоцкого князя Всеслава Брячиславовича, в котором и предлагает искать корень всех бед.
Обеляя Игоря, косвенно обвиняя других князей, пробуждая христианские чувства и жалость образами поведения Игоря на поле брани и "плача" Ярославны, излагая мистические истории о предчувствиях и роковых приметах в начале похода, излагая авантюрную фабулу "побега" Игоря, автор стремится обеспечить благоприятную атмосферу на свадьбе молодого князя Владимира и отвлечь внимание образованной части "высшего общества" от обсуждения неприглядных и подозрительных моментов во всей этой истории.
Не знаю, удалось ли это автору в 1187 году, но в последующие века героический образ Игоря полностью вытеснил реального "князя-разбойника" и он даже запел с императорской сцены: "О дайте, дайте мне свободу, я свой позор сумею искупить". Реальный Игорь свой позор не искупил, а вот Игорь литературный не только искупил, но и вдохновил автора "Задонщины", стал символом борьбы Руси с "диким полем", оказал влияние на русскую литературу, музыку, сцену вдохновил Д.С.Лихачева и других историков.
Не правда ли, есть параллели между "Илиадой" Гомера и "Словом"?
А если "копнуть" глубже, то и истории короля Артура, и Сида Компеадора, и Роланда также могут нас натолкнуть на размышления, подобные тем, о которых рассказали Олег Матвеичев и Ваш покорный слуга.
