Утопия в музее толерантности

Когда настоящее непредсказуемо и зыбко, взоры невольно обращаются к будущему. Но будущее бывает разное, сбывшееся и несбывшееся. Несбывшееся будущее называют утопией. Собственно, что такое утопия? Это будущее глазами оптимиста. Футурология, наука, изучающая многообразие обликов будущего, как правило склонна к пессимизму и скептизу. Таким образом, две гаражные выставки дополняю друг друга как плохой и хороший следователь или рыжий и белый клоуны. Выставки очень органично вписались друг в друга и воспринимаются как одна.

"Футурологию", проект курируемый иностранцем Эрве Михайловым, можно было бы обозначить слоганом "Все мы вышли из квадрата Малевича". На входе нас встречает черный квадрат, с вкрапленными в него двумя программными холстами Казимира Малевича "Супрематизм с черным крестом" и "Крестьянка. Мотив 1913 года". Оба полотна относятся к началу двадцатых годов. Дальше начинаются вариации на тему. Иногда явные, вроде черного квадрата с розовым кантиком, до смутных, с едва угадывающейся тенью супрематизма.

Забавен гигантский ай-фон изогнутый в подражание татлинской Башне. Это "Электробутик" Аристарха Чернышева, Алексея Шульгина и Романа Минаева. "Клиппингс" Ольги Чернышовой напоминает попытки обустроить пролетарский быт, но речь уже идет о небытие. Проект Павла Пепперштейна сотоварищи иллюстрирует цикличность живописи. А "Институт создания нового человека" напоминает обучающе-игровую комнату для футуристических детей.

Самое интересное и актуальное в "Футурологии", что называется к моменту, это отражение нефтяной высотки в скульптуре из стеклянных труб Андрея Молодкина "Новый Архитектон". Черные трубы наполнены сырой нефтью, а светящиеся - газом неоном. Получается этакий нефтегазовый инь-янь, трансформирующий знаменитый квадрат в шедевр "сталинской" архитектуры.

Если первая часть выставки стремится к открытым интерьерам и солнечному свету в конструктивистских окнах "Гаража", то "Русская Утопия" нарочито келейна, как и сами русские утописты. Каждый арт-объект заключен в как бы в одиночную камеру, отгорожен как личное приусадебное хозяйство.

Открывает "Русскую Утопию" мусульманский цикл Айдан Салаховой "Предназначение". Это отнюдь не восьмимартовский рассказ о судьбе женщины Востока. Далее идет цикл Дианы Мачулиной "Красота и сила". Это та самая "сила через радость", только сквозь призму совсем не риффеншталевского гламура. "Как муха, которая липнет на сладкое, наши современники гибельно стремятся к унифицированным стандартам счастья", - написано в сопроводительной табличке. Это лучшая живопись, представленная на выставке. Стоп-кадры спортсменов и королев красоты реально "торкают".

Во множестве представлены в "Русской Утопии" темные аппендиксы, где на экранах различного размера демонстрируются бесконечное видео. Заинтриговало одно "Слабый Рот Фронт" Виктора Алимпиева. Оказалось не про левых, а про символ слабого кулака, несущий смысл общей цели. Зато на "левую" тему присутствовало огромное, почти сикейровское полотно про шахтеров "Нулевые люди. Кузбасс" Ильи Гапонова и Кирилла Котешева.

Столь же огромен своеобразный реквием по СССР "Земля забетонированная" Ивана Плюща. "Лозунг" Сергея Браткова, также отправляет нас во времена, когда светящимися буквами писали нечто осмысленное, вроде "Слава КПСС!".

Валерий Кошляков в цикле "Башни" рисует на гигантских холстах сценарии падения татлинского сооружения. Впрочем, до него эту тему вычерпали до дна перестроечные карикатуристы, сравнивая татлинскую башню с вавилонской. Архитектурные мотивы присутствуют и в инсталляции, где зрителю надо топтать макет города.

Очень печален "Ведьмин круг" Бориса Орлова. Остатки советского самолета окружены оградкой из бюстов товарища Сталина. Конец утопии?

Таким же пессимизмом пропитаны скульптурные иллюстрации Хайма Сокола к платоновскому "Котловану". Неизбывная убогость быта не только убивает надежду, но и делает ее появление невозможным. Арсений Жиляев переносит в своем мебельном проекте "70а" эти настроения в более близкую нам эпоху "застоя".

Цикличность искусства, утопия, как золотой век первобытной невинности - лейтмотив "Магической битвы Альтамиры" Дмтрия Гутова. Где сюжеты наскальной живописи воспроизведены при помои стального прута и сварочного аппарата.

В свою очередь "Русские утопии" разделены на две части. Первая "Посвящение. На руинах великих Утопий" и вторая "Будущее отсюда". Первая, как видно из названия, о крахе утопий, врезавшихся в реальность как краснозвездный самолет в "Ведьмином круге". Вторая о моделировании образов будущего в современном искусстве. Но без опытного экскурсовода рядовой, не обученный посетитель выставки, не отличит экспонаты из одного раздела от экспонатов из другого.

Символично, что сама судьба выставочного зала "Гараж" утопична. Спасти шедевр конструктивизма - спасли. Но что с ни делать - неизвестно. Решили, что быть в нем Российскому музею толерантности. Но как должен выглядеть музей толерантности никто не знает. Вот и походят пока в интерьерах бывшей советской автобазы разные интересные выставки.

Юлия Аксенова, куратор "Русских утопий" рассказала "Коммерсантъ-Weekend", что идея выставок стала вызревать еще на прошлогодней Московской международной книжной ярмарке, где она делала проект под названием "Будущее отсюда". Так что арт-мышление порой опережает государственное. Но, к сожалению, воплощение проекта модернизационным не назовешь. Все это было, было, было… Разве что, можно назвать новинкой гигантский горельеф из инновационного для скульптуры материала - синтетической сетки, применяемой при строительных работах. Впрочем, это вполне реалистический взгляд на русскую утопию. Которая была "...способ жить и ждать. И не дождаться".

В завершение хотелось бы рассказать историю одной утопии, больше смахивающую на притчу. Но, к сожалению, это горькая реальность. В двадцатых годах прошлого века один молодой, талантливый и амбициозный инженер разработал проект подвесного трамвая, приводимого в движение пропеллером, укрепленным позади вагона. Пассажиров, должно было перевозить нечто вроде аэросаней, подвешенных к канатной дороге. У проекта были свои плюсы и минусы, но что действительно было не отнять, так это инновационность. Шли годы. Безоглядный энтузиазм двадцатых сменился прагматизмом тридцатых. Потом война. Потом восстановление хозяйства, оттепель, хрущевский волюнтаризм. Инженер все ходил по инстанциям со своим трамваем, ставшим к тому времени уже троллейбусом. Наконец в семидесятых, по его патенту было выпущено изделие. Это был жестяной Карлсон, перемещавшийся по натянутой проволоке, силой заводного моторчика спрятанным у него в животе.

Так и утопия. Она сбывается в большинстве случаев, но сбывается так, будто ответственным за сбычу назначается скандинавский бог-трикстер Локи, мастер злой и неуместной шутки. Однако утопия утопии рознь. Одно дело - усталый взгляд художника, тупик собственного творчества. Другое - деловой прищур утописта-реалиста готового горы свернуть не ради мифических башен, а ради земных дел "для жизни".

Яков Шустов