Изоляция интеллектуалов носит именно демонстрартивный характер, позволяя с одной стороны, промоутировать любой текст в политическом контексте, с другой стороны, никак не компрометировать себя самим этим контекстом

"Основатель российской политической философии" Капустин о споре вокруг "юнгершмиттов": Поэтому мне и кажется столь важным превратить безадресные вопросы Анашвили в адресные - кто делает или способен сделать нечто, чтобы придать в современной России хоть минимальное политическое значение наследию Шмитта, Фрайера и Юнгера?

Несмотря на то, что в общем в статье со многим можно согласится, есть существенные тонкости, которые, видимо, не видны автору или которые он пропускает - по каким-то причинам. Во-первых, т.н. изоляция академического сообщества, о которой он говорит, это вовсе не обязательно нечто негативное, что, тем более, выстроено некими силами, или тем, кому это "выгодно". При анализе "непрямой коммуникации", осуществляющейся на материале Шмитта и пр., можно заметть, что эта изоляция носит именно демонстрартивный характер, позволяя с одной стороны, промоутировать текст в политическом контексте, с другой стороны, никак не компрометировать себя самим этим контекстом. Иначе говоря, Капустин не принимает того, что существуют объективные коалиции и союзы интересов, объективные и не зависящие от желания агентов сходства траекторий. Если бы их не было, по поводу "переводческо-издательского" конфклита "франкофилов" и "немолюбов" никакого шума бы не возникло бы вовсе, и уж тем более не видели бы мы замечательной консолидации тех, для кого в обычное время она является принимаемым по умолчанию фактом. Иными словами, "те, кто способны придать минимальное значение" вполне существует, и позиция академии - это вовсе не позиция принципиальной изоляции или "башни из слоновой кости", а именно позиция мембраны, выполнябщей функцию специфического гомеостаза, - она выпускает определенный текст и даже миф наружу, в публичное пользование, но не стремится выстроить систему коммуникации, которая бы контролировала бы его использование или задавала какой-то "контекст". Башня из слоновой кости выбрасывает наружу свой "продукт", но считает, что проблемы утилизации отходов перед ней не стоит (то есть проблема академии - это прежде всего проблема работы с тем, что сама она представляет в качестве экстериорного мусора, т.е. того, что становится трэшем при переходе в такую экстериорность) То есть деконстекстуализация является особой стратегией, выгодной, в действительности, обоим сторонам - и академии, и тем, кого, по мнению Капустина, нет.

Последний вопрос как раз и связан со способами формирования контекста как такового. Дело в том, что локальный узус Шмитта и др. строился на принципе "уникальной фигуры". Грубо говоря, был интересен "сам Шмитт", а не "текст Шмитта", не "корпус текстов, сделавших Шмитта". Это хорошо видно в старой переписке Капустина с Филипповым - http://index.org.ru/nb/2000/schmitt.html. С одной стороны, "уникальность фигуры" задается неким политико-текстуальным узлом , распутать который (в отличие например от случая Хайдеггера) не представляется возможным. С другой стороны, перевод задается именно как способ восстановить текст и фигуру в ее исходном виде. То есть сделать перевод и издать его здесь - это значит освободить автора, уникальность его авторской позиции и его текста, от всего того фона (или контекста), который был создан, и который создает иллюзию того, будто автор - лишь осадок этого фона. Грубо говоря, не следует "восстанавливать контекст" Шмитта при его переводе здесь именно потому, что его фигура и его текст как раз нуждаются в некоей феноменологической редукции, выполняемой переносом в иной язык, и позволяющей отстраниться от всего ненужного, восстановить исходное значение, а ненужными оказываются, например, все статьи в Телосе о нацизме и антисемитизме Шмитта, не говоря уже о Лакло и К. Есть лишь уникальная линия эзотерического движения самого автора и столь же эзотерического и дистанцирующегося антрпренера - последний восстанавливает значение и смысл того текста, что находятся под угрозой в их собственном, часто агрессивном, контексте и истории. Легко заметить сходство этой академической стратегии (выполнимой, повторюсь, не только на Шмитте и К.) и, например, теории "трофея" Холмогорова и К. Так что говорить о несомненной изоляции и бездействии академии - значит принимать ее декларации (которые, кстати говоря, в обычном случае являются лишь требованиями от государства увеличить эту самую действенность, то есть, грубо говоря, дать еще ресурсов) за реальность.

Есть в статье Капустина и еще интересный момент критики идеологии, с которым я не могу согласиться - поскольку это критика чересчур в лоб - но об этом в другой раз.

Источник: блог Дмитрия Кралечкина