Наш молодой президент хотел бы и "переписываться с Вольтером". А "Вольтер" сегодня – это политическое кантианство

Александр Морозов: Проникает ли Шмитт в могзи "верхних парней" сегодня в России? Безусловно. Им рассказывают советники. Этим советникам-концептологам необходимо ставить на что-то свои осторожные кошачьи лапы. И в общем-то "суверенной демократии" не было бы, если бы не "суверенитет" Шмитта.

Александр Павлов: Да вот вопрос-то, кажется, нужно по-другому поставить. Дело не в том, что проникает или не проникает Карл Шмитт в "моцк" власти. Интереснее, почему туда не проникает Грамши или Хоркхаймер? И, более того, почему на самом деле при равной издаваемости и левых, и правых, опасность должны вызвать именно Шмитт и Юнгер, а теперь и Фрайер? А почему бы нам не опасаться, что кто-нибудь вдруг прочитает Герцена или Ленина?

Александр Морозов: Проникает все "ситуативно", как правило. По случаю. Думаю, вы помните весь сюжет. В начале второго срока ВВП, когда мы решили ссориться из-за Косова (мюнхенская речь и т.д.), надо было как-то подвести базу под эту ситуацию. Была организована мегадискуссия по Вестфальской системе: она шла на всех площадка и даже в Российской газете напрягали Зорькина на эту тему. В контексте этого дела возникло слово "суверенитет". Начали его крутить на все лады. И тут как раз образовался Шмитт, который до этого был политически освоен только "белковцами", пришелся ко двору. И его передвинули на площадку "Русского журнала" и к фадеевцам. И вот после этого, как помню, стало, наконец, вырисовываться ("как бы") некоторое специфическое значение выражения "суверенная демократия". Потому что до привлечения шмиттовского контекста этот термин стоял слабо. Он был, очевидно, тавтологичен. А тут он как бы приобрел оттенок респектабельности.

Так, мне помнится, было дело.

Александр Павлов: Может быть. Только мне кажется, что все же говорить о том, что Шмитт удобоварим для проникания в "моцк" "служащих", - это утрировать. Если только создать устойчивую связь на уровне ассоциаций – Щмитт/Суверенитет. В этом случае интересно другое: сегодня, когда словосочетание "суверенная демократия" не пользуется столь большим спросом, каковым пользовалась во второй половине 2006 года, каково значение Шмитта? И еще любопытная деталь: у меня "суверенная демократия" не ассоциировалась со Шмиттом до тех пор, пока я не познакомился со статьей Ивана Крастева в каком-то англоязычном издании, в которой говорилось, что интеллектуальными истоками этой самой демокртии являются Франсуа Гизо и Карл Шмит.

Александр Морозов: Конечно! Шмитт был "инкорпорирован" всего с двумя утрированными темами ("свой-чужой", "суверенитет"). Так оно всегда и бывает. Да, теперь с окончанием "суверенной демократии" и Шмитт будет отпущен обратно в академические и эзотерические круги. Вопрос о новом "спросе" меня весьма занимает. И если правда, что новый президент – правовед, и что главная задача – независимость судов, то в общем можно прогнозировать, что возникнет "дело о Канте и Кистяковском" вместо "дела о Шмитте и Ильине". Как-то так напрашивается…

Александр Павлов: Вопрос о том, "Кант или Кистяковский" будет вместо Шмитта, сейчас действительно встает ребром. На самом деле символическими могут стать имена кого угодно, и даже Грамши. Почему? Ведь Вы сами совершенно верно указали, что Шмитт возник не из ниоткуда, но был актуализирован относительно маргинальной, но впоследствии набравшей силу группировкой младоконсерваторов. Так стряслось, что попали в цель, и "Шмитт пошел". Поэтому, кажется, чье имя поднимут на щит, теперь зависит от пассионарной энергии той или иной группы молодых людей, которые смогут "овладеть дискурсом" и привить своего "идола" политическим спорам. Ведь имя Лео Штрауса, всегда чуравшегося практической политики, стало актуальным для американцев спустя тридцать лет после его смерти. И еще очень важное для меня: на одном из недавних круглых столов Михаил Ремизов, чтобы отличить интеллигента от интеллектуала, заметил, что интеллигент – человек, получивший образование (могу переврать, так как обратил внимание на другое), а интеллектуал – человек, который знает слово "Дазайн" и еще читал (или ориентируется в трудах) Карла Шмитта. По-моему, более чем показательная фраза, не требующая комментариев. Так что, думается, нужно высматривать новых "младоконсерваторов".

Александр Морозов: Именно! Причем этих новых надо высматривать среди тех, кто занимается моральной и правовой проблематикой Канта и Аристотеля. Будет происходить поворот к актуальной европейской тематике "заботы", "признания", хабермасовского коммуникативного дискурса. И объяснение этому таково: на этапе "восстановления вертикали" задача заключалась в том, чтобы найти на Западе нечто подтверждающее правомерность путинизма не только из "русской традиции жесткой централизованной власти", но и легетимизировать ее в более широком контексте – хоть бы и за счет Шмитта, хоть бы и за счет американских неоконов.

Теперь же мы вступаем в другой этап. Наш молодой президент (сохраняя, конечно, контроль над пряжками и погонами) хотел бы и "переписываться с Вольтером". А "Вольтер" сегодня – это политическое кантианство. Так мне подсказывает интуиция.

Александр Павлов: Не знаю, могут ли Хабермас, Кант и Аристотель "зацепить" молодежь настолько, что они будут всячески актуализировать их творчество в общественно-политическом, а не академическом дискурсе, как то произошло со Шмиттом. Вопрос интересный и, судя по всему, ему еще долго быть открытым... Однако есть в Ваших мудрых мыслях еще одна любопытная деталь. Это отсылка к "сменовеховству". Сменщики были куда большими патриотами, чем их "пращуры", и большими апологетами Советов. (Не будут ли юные кантианцы куда более суверенными, чем нынешние любители Шмитта?). А отсюда вытекает еще более забавная идея. Доведенные до своего логического завершения идеи Канта о долге (здесь ссылаюсь на аргументацию Ханны Арендт) легко приводят к апологии нацизма. Ведь, в конце концов, нацисты легко могли заявить, что они поступали так, как велел им ДОЛГ. Отсюда очень характерно, что и Кант, и "сменовеховцы" имеют некоторые отсылки к нацизму (ведь последние именовались не иначе как национал-большевики)...

Александр Морозов: Вы говорите "кто угодно" и упоминаете Грамши. Думаю, что Грамши не может. Дело тут не в его концепции гражданского общества, а в том, что непонятно кому будет обращен мессидж о Грамши. Кто его получатель? То есть если огрублять, то можно сказать, что наследие Грамши вот в самое оно, прямо точно по размеру приходится "Справедливой России" (ну, или подобной ей российской партии). Она могла бы его реанимировать. А для более масштабных дел – он маловат. Он не может быть базой целого "политического курса".

Александр Павлов: Мне кажется, что его идеи о Гегемонии более, чем релевантны. И для Справедливой России – в особенности.

Александр Морозов: Справедливая Россия таких высот не одолеет. Поэтому это все можно взять за скобки.

Но вот если развивать вашу мысль про ДОЛГ, то это перспективно. Как там в Германии Кант доехал до Гиммлера – это, так сказать, проблема Ханны Арендт и германской политической истории. Но вот борьба с коррупцией в России, конечно, невозможна без "этики долга". И Кант тут очень кстати. Главное – держаться здоровых толкований и самим не впадать в "эстетизм", т.е. не надо "доводить до логического завершения", т.е. до "перехода в противоположность". И все будет хорошо.

Источник: блог Александра Павлова