Петр I как Карл Шмитт
Плотников пишет:
Хотя понятие «государство» в русской интеллектуальной традиции формируется в процессе петровской европеизации под воздействием западных политических теорий, споры о том, сравнима ли семантика этого понятия с западноевропейскими аналогами, ведутся до сих пор. Очевидные сложности такого рода сравнений мотивировали французского историка Алена Блюма задаться вопросом «Следует ли забыть государство, чтобы понять Россию?».
Принимая во внимания результаты сравнительных исследований, целесообразнее говорить о «трансплантированной» семантике. Под этим подразумевается то, что понятия формируются в процессе модернизации в модусе сознательного заимствования. А это создает новые эффекты, отсутствовавшие, как в наличных культурных традициях, так и в заимствуемых культурных образцах. Именно такого рода эффекты можно наблюдать в ходе формирования дискурсивного поля вокруг понятий «государство» и «личность» в России, начиная с XVIII столетия. Их семантика и их функции в политическом дискурсе не являются ни продолжением каких-то прежних дискурсивных процессов средневековой Руси или некоего «византийского» наследия, ни простой копией европейских образцов, переносимых в новую культурную среду. Они, напротив, складываются под влиянием процессов, индуцируемых самим фактом заимствования.
В государствах Западной Европы понятие «государства» как результата договора выполняло важную легитимирующую функцию, состоявшую в том, чтобы оправдать и утвердить новый статус суверенного государства и его законодательно закрепленную монополию на власть в борьбе с традиционными институтами, властными группами и союзами Средневековья. Именно поэтому столь существенную роль играли в дискурсивной конструкции государства идея общего блага и идея общественного договора, предоставлявшие концептуальную рамку для установления баланса групповых интересов. Напротив, в России эта новая идея государства приобретала в ходе принудительной европеизации почти революционный смысл, становясь выражением разрыва с традицией и принимая черты политического творения из ничего.
Отношение государства и общества в этой семантической конструкции описывается с помощью метафоры «чистого листа» (tabula rasa). Рационалистический образ власти, рассматривающей страну как чистый лист и стремящейся повсеместно исписать его самыми современными и самыми разумными порядками, кристаллизуется в семантике «государства» и связанных с ним политических понятий, сохраняясь при всех политических режимах и государственных устройствах.
Значимым следствием этой дискурсивной конструкции политического является то, что она оправдывает любые радикальные меры, которые кажутся необходимыми для цивилизирования страны. И чем сильнее оказывается сопротивление этим мерам, которые сами по себе могут быть рациональными и своевременными, тем жестче применяются репрессии, с помощью которых реализуются цивилизаторские действия, поскольку «рациональным» в этой конструкции оказывается лишь сами действия. Из такого сцепления радикальных мер, призванных установить в будущем цивилизованный и справедливый порядок, возникает политическое состояние, которое можно охарактеризовать формулой перманентное чрезвычайное положение.
Вообще говоря, история понятий претендует на некоторую достаточно нейтральную рефлексию имманентного исторического развития того или иного дискурса (здесь, прежде всего, - политико-философского). Однако тезисы указывают не только на некоторые методологические проблемы, но и сомнительность научной нейтральности. Первым делом, тут совершенно неясно, как собственно модернизирующее усилие, якобы исходно формирующее политический дискурс "государства", заимствуя некоторые элементы западной "теории", стерло различия "государства" и "stato/status/etat" (или какое именно различие?), то есть вопрос именно в том, где и как сама техника государственного "перевода" стирает процесс перевода, так что теперь и сам исследователь не видит никакой принципиальной разницы между "государством" и, скажем, commonwealth. То есть, если даже принять посылку "петровской европеизации под воздействием западных политических теорий", то есть ту посылку, что "государство" выступает в качестве всего лишь элемента этой европеизации, неким чудесным образом создающим экран для всех тех властных отношений, которые существовали, скажем, с доромановских времен (то есть Государство здесь - это субъект, который создает свой собственный экран воображаемого, за который невозможно заглянуть), остается непонятным - что именно переводится/транспонируется и что именно стирается как исходник перевода. Stato, res publica, commonwealth, imperium? То есть мы - в таком рассуждении - находимся в идеологической фикции "Петра-европеизатора", который привнес все европейское, и даже само "государство" (в уже наличное, но допонятийное псевдо-государство), но собственно, не факт, что это государство - некая калька с "либерального государства договора", а не, например, с "империи" (Великая Римская?), не говоря уже о внутреннем дрейфе/расщеплении самого государства-stato - в таковом расщеплении для перевода и образования русского "государства" мог, теоретически, использоваться любой фрагмент, или несколько фрагментов, в том числе архаические моменты демонстрируемого "статуса".
Иными словами, если говорить , что "государство" - как элемент постпетровского политического дискурса - просто один из треков европеизации, мы пропускаем наиболее существенный момент - неоднозначность "исходника", который вовсе не обязательно выступал в качестве легитимирующей модели "общего блага". И таким пропуском, естественно, утверждается идеологическая картинка, которая, по сути, уже неотличима от "Петра" (созданная, де факто, тоже в определенном историческом процессе, в том числе славянофилами).
В итоге образуется достаточно забавная теоретическая ситуация: тезис о государственной "трансплантации" понятия "государство" создает перформативное поле, внутри которого воспроизводство определенной идеологической конструкции (власти-модернизатора) принимается bona fide, то есть оказывается руководящим и схематизирующим для собственно теоретических выводов (в частности, о государстве как "чрезвычайном положении"). Идеологическое содержание (использовавшееся в том числе некогда для нападок на "власти", но не для критики) не подвергается исторической и структурной рефлексии, что определяет его в качестве границы исследовательского взгляда как такового. Язык самоописания "власти/деспота/над чистым листом" принимается за некий исторический факт "разрыва", цезуры (которая и выступала в качестве объекта критики) - то есть за "истинный" язык, - после каковой цезуры и внутри которой невозможно выполнение некоторой "нормализации" (например, сопоставления/сравнения формирования "государства" в абсолютизмах, с соответствующей разработкой политического дискурса). Любые "нормализации" остаются уделом историков (которые тут вообще не видят большой проблемы). "Перевод" stato или imperium в "государство" оказывается - столь же перформативно - стертым переводом, рассмотрение которого изнутри и исторически оказывается бессмысленным: в самом деле, если исходный жест - это жест трансплантации, модернизации/цезуры, то собственно "исходник" все равно потерян (каким бы они ни был), и мы имеем дело только с конечным продуктом, бесконечно вращающимся внутри идеологических отражений государства в "перевороте" и "абсолютном" модернизирующем предприятии.
То есть продукт перевода является перформацией самого Переводчика, воспроизведением его идеологической само-конструкции, а не тем, что вписано в имманентность "дискурса" (западного, прежде всего). А раз так, Россия - это предел для "истории понятий", поскольку, переходя через границу, эти понятия теряют свое лицо, становятся не просто "стершейся монетой", а именно монетами-зеркалами (в которых отражается одна и та же возвышенная личина), повторением "одного и того же", бесконечным воспроизводством одного и того же тезиса об "исходной" чрезвычайности. Иными словами, Россия оказывается страной понятийного Ausnahmezustand: все определено наличием инстанции, которая может по своему произволу отменить (временно или навсегда) значения понятий и их имманентные законы, то есть, в конечном счете, наличием Шалтая-Болтая, создающего весьма специфические условия для экстремальной истории понятий.
Понятно, что это, конечно, именно идеологическая картинка, вписанная в научный дискурс. Но я весьма сомневаюсь, что из нее можно так просто выпрыгнуть.
Источник: блог Дмитрия Кралечкина
