Тема: Сентиментальное путешествие со звездным билетом. Москву покинул Василий Аксенов

Дмитрий Петров: Первый раз после похорон поминать принято на девять дней. Вот и время - помянуть ушедшего на той неделе одного из удивительнейших русских писателей - неутомимого выдумщика и изобретателя героев и сюжетов, автора множества романов, сценариев и рассказов, виртуозного стилиста, баловня литературной братии, человека сложной судьбы - Василия Павловича Аксенова. Взяв блестящий старт на заре 60-х, он продолжил свое "сентиментальное путешествие", прихватив с собой остатки XX века.

Русский писатель

Но почему, - наверняка спросит кто-то, - Аксенов - именно русский писатель? Почему, например, не российский? Или, скажем, не советский? Или наоборот - не антисоветский? Почему не американский и не французский? Почему не международный, наконец?

Ведь карьеру литератора он - сын видных, но репрессированных в "ежовщину" советских деятелей - начал впечатляющим успехом в Советском же Союзе - книгами "Коллеги", "Апельсины из Марокко", "Звездный билет"… Этот самый билет и стал вечным его проездным документом в будущем сентиментальном путешествии. В ту пору Аксенов был обласкан литературными грандами, а порой и властью. То есть считался вполне советским писателем.

Затем - в 70-х, после издания своеобразных по стилю и содержанию, но идейно не враждебных советам книг, таких как "Любовь к электричеству", "Мой дедушка памятник" и "Рандеву", по мере "замораживания" культурной среды и общественной жизни, Аксенов публикует на Западе романы "Ожог" и "Остров Крым" - горькие свидетельства разрыва с "красным проектом" - жестоким, нищим, застойным, лишенным будущего. Последней каплей становится формирование и издание за рубежом альманаха "Метрополь", в котором вместе с Аксеновым участвовали Белла Ахмадулина, Владимир Высоцкий, Виктор Ерофеев, Фазиль Искандер, Евгений Попов и ряд других - ныне признанных авторов, чье талантливое фрондерство власти восприняли как идеологическую диверсию. В итоге партлитноменклатура выдавила Аксенова в эмиграцию. То есть вышел уже как бы антисоветский писатель.

Началась полная разочарований и очарований американская эпопея писателя, "изгнанного с родины за книги", и прибывшего в страну, которая, как сказано в написанной в Штатах книге "В поисках грустного бэби", "возникла в тумане как альтернатива древнему и тошнотворному делу социальной революции". Где автор, узнав о лишении советского гражданства, с гневом восклицает: "идеологические дядьки-аппаратчики… постановили родины меня лишить. Лишить сорока восьми лет, прожитых в России, "казанского сиротства" при живых, загнанных в лагеря родителях, свирепых ночей Магадана, державного течения Невы, московского снега, завивающегося в спираль на Манежной, друзей и читателей"… Но что поделаешь? Надо двигаться дальше - писать… И он пишет - и "Желток яйца", и "Бумажный пейзаж" и много другого - американского. Т.е. выходит как бы писатель уже американский.

Однако судя по текстам и устным рассказам Василия Павловича, СССР и Россия в его мировидении никогда не склеивались, не совпадали, не смешивались. А Россия (в отличие от Советского Союза) и США - не отталкивались, не были сурово враждебны друг другу, а напротив - скорее дружественны, как во времена Российской Империи и краткой, но вдохновенной постфевральской и предоктябрьской республики Россия.

Той России Аксенов видел себя и жителем, и патриотом, и гражданином. СССР же, в лице, прежде всего, властей, оставался для него чуждым и временным хозяином вечной и любимой страны. Аксенов считал себя именно русским писателем, писал о себе как о русском писателе, таковым и являлся, искусно используя родной язык, как инструмент и писательского мастерства, и гражданского действия.

Ну а американскому союзнику было в высокой степени плевать и на рефлексии писателя, и на его гражданство. Он просто говорил изгнаннику устами коллег-писателей, джазистов, издателей, телеведущих и официанток в: You are welcome to America! - Добро пожаловать в Америку!

Путешествие будет опасным

В первые послевоенные годы, как и тысячи его юных сверстников, Аксенов азартно смотрел так называемые трофейные фильмы, захваченные в сокрушенной Германии и выпущенные в прокат с измененными названиями. Василий Павлович вспоминал, что смотрел ковбойский боевик "Приключение будет опасным" (The Stage-coach) не менее десяти раз. Кстати, персонажем этого фильма воображает себя герой "Ожога". Только сокрушает он железным кулаком не бандюг из прерий, а держиморд из МГБ, глумящихся над зэками.

Теперь, приведенный "Ожогом" в страну Джона Уэйна и Джеймса Кенги, автор понимает: ему предстоит непростое путешествие по чужбине. Быть может, и такое же сентиментальное, как поется в его любимой джазовой пьесе, но возможно, без шанса (хотя и с надеждой) на возвращение. Но он не сдается - пишет и переводится на английский и другие языки, преподает, путешествует, выступает на конференциях, ТВ, по радио. Радиослушатели 80-х помнят его программу "Смена столиц" на "Голосе Америки" с рассказами о приключениях на хемингуэевском острове Ки Уэст, в Голладнии, Франции…

Во Францию он и перебирается в поисках уютного места для творчества. Обосновавшись в приморском Биаррице, известному нашему читателю по роману Хемингуэя "Фиеста", в соседстве с семейством Деникиных и других изгнанников первой волны, он пишет о драматическом переплетении судеб России и о мира. Там замышляются и начинаются романы "Редкие земли", "Новый сладостный стиль", "Кесарево свечение" и другие - вышедшие уже в России. Сбывается главная надежда: Аксенова приглашают домой, возвращают гражданство, а также - жилье в высотке на Котельнической набережной - в доме-герое будущего романа "Москва-ква-ква".

Отсюда - в вечность

Так называется другой ценимый Василием Павловичем фильм о пилотах-бомбардировщиках второго фронта. Не случайно во многих книгах Аксенова звучит любовь к людям отважных дел и профессий - будь то юнга Гена Стртафонтов из повести "Мой дедушка памятник", мифические штурман Эштерхази, адмирал-пилот Жорж Моккинакки, поэт-спецназовец Кирилл Смельчаков из романа "Москва-ква-ква" или журналист Андрей Лучников из "Острова Крым".

Симпатии Аксенова были и до конца остались не на стороне экономических теорий, хозяйственных укладов или политических систем, но на стороне человека, настойчиво и целеустремленно ищущего свободу в мире, который то жестче, то нежнее противостоит этому поиску. Иногда кажется, что эта личная и творческая свобода - и таинственный "грустный бэби", которого ищет автор в своей повести о себе, СССР и США, и о котором так славно поется в простенькой и любимой Аксеновым песенке.

В одной из наших бесед Василий Павлович заметил, что, не то чтобы нашел, наконец, эту свободу, но, как ему представляется - никогда ее не терял. Носил с собой. У сердца. За пазухой модных пиджаков, плащей и пальто. Под тугими узлами шарфов. В элегантных саквояжах и кофрах. И вообще - во всей своей жизни. И в той ее важной части, что - в книгах, которые вслед (а то и прежде) автора, преодолевали границы, океаны, культурные нормы, стилистические рамки и временные пояса. И теперь - когда автор ушел отсюда - в вечность - остались с нами.

Как свидетельство и память. Как завет о творчестве и свободе.