Говорят, что Сэлинджер сильно повлиял на так называемое "шестидесятничество" - род вторичной литературы в "этой стране"
В школе нас сделали фанатами американской литературы. После ее чтения литература местная даже с достоевскимитолстымичеховымибуниными казалась какой-то откровенно маргинальной и кособокой. Два года, которые мы потратили на это чтиво, сделали из нас невероятных снобов до всего отечественного: "о, воуз рашанз!" После Сэлинджера и Фицджеральда чтение даже русской классики, не то, что Фурманова там, становилось попросту невозможным.
Наверное, как-то сказывался эффект двойного чтения: помню шок, который испытал, получив в библиотеке "Авессалом, Авессалом" в оригинале. Это был просто ДРУГОЙ ТЕКСТ, другая книга другого автора. В отличных переводах на русский, еще "той" школы, все-таки эти книги были совсем иными (история с новым переводом Сэлинджера это лишний раз доказывает). Райт-Ковалева изобретала Америку Колфилда точно так же, как Йокнопатофу Компсонов - она переводила, кстати, и Фолкнера.
Или, это было что-то из того, что нам тогда, в 91-92-м казалось нашим будущим, взамен уходящего в прошлое и насквозь лживого - шкорльный курс литературы всегда был средоточием пропаганды: мы еще успели застать зубрежку принципа партийности. Зубрежку - потому, что понять его не мог уже никто, даже учитель. Самая "свободолюбивая лирика" курса русской литературы казалась нам не более чем очередным идеологическим прикрытием опостылевшего совка. А новая русская литература с этими Распутиным, Беловым, Рыбаковым и Дудинцевым - откровенной конъюнктурщиной, не лучше и не хуже тогда гремевшего "ЧП районного масштаба".
Нас в качестве бесплатной рабсилы еженедельно отправляли вкалывать в местную центральную городскую библиотеку. Иногда нам находилось делдо - приклеивать кармашки на новые поступления. Но чаще - отправляли поправлять фонды: то есть лазить по полкам и расставлять красиво книги, которые никто не трогал годами. Книги, богато изданные, разных лауреатов премий всех комсомолов сразу, которые никто никогда не открывал. Мы твердо были уверены, что новых героев-литераторов перестройки ждет та же самая судьба. И, в общем-то, не ошиблись.
В классе, типично по-детски, как подростки делят, кто из них кто в "Битлз" (я был за Маккартни, пока голос вконец не сломался. Щас бы я был, очевидно, Леннон - а тот, кто был Ленноном - Маккартни. Ринго и Джордж - они, спустя двадцать лет, так ими и остались) все поделили любимых авторов. Один сума сходил по Апдайку. Другой - по Фицджеральду. Мне "достался" Фолкнер. И до сих пор я его страшно люблю. Может потому у меня над рабочим столом и висит флаг Конфедерации.
А вот одному "достался" Сэлинджер. Кстати, этот мой одноклассник - был единственным, кому Сэлинджер понравился до такой степени, что он засыпал с книжкой в обнимку. Остальным нам как-то не попало в струю - все это у нас, таких взрослых!, проходило под знаком "литература для детей и юношества". Как же, "на страницах романа раскрывается тонкий психологический мир подростка", - такого "раскрытия" кругом было и так навалом, тошнило уже.
Говорят, что Сэлинджер сильно повлиял на так называемое "шестидесятничество" - род вторичной литературы в "этой стране". Говорят, он "освободил" эту литературу. Если свободой, конечно, можно назвать перманетный комплекс человека "переходного возраста": неуверенность, создающая фантомы одиночества, отвращение к существующему порядку, умноженное на страх падения в неизвестное, стоит сделать свой собственный шаг вправо-влево-вбок. Русская литература второй половины ХХ века так и осталась в "переходном возрасте".
Источник: http://ivangogh.livejournal.com/1202687.html?nc=23
