Представители московской фракции арт-группы «Война» рассказали о конфликте между ее участниками, культуре бунта и поделились мнением о ситуации в Беларуси
Сергей Шабохин: В последнее время в СМИ конфликт внутри вашей группы мелькает чаще, чем информация о ваших акциях. Расскажите, что у вас там происходит?
Петя Верзилов: В группе случился самый классический раскол. Войну основали 4 человека в 2007 году. После 2 лет совместных акций, к концу 2009, устав ссориться по вопросам творчества и быта, костяк активистов Войны раскололся на две части, прекратившие общаться друг с другом. С тех пор, уже 2 года подряд, одна из расколовшихся группировок время от времени делает довольно безуспешные информационные вбросы против другой.
Как у вас разделились фракции?
Надя Толокно: Война распалась на два коллектива, которые в народе получили название «московской» и «петербургской» фракций Войны. В нашу часть, в московскую Войну, на момент раскола вошли я, Петя Верзилов, активистка Кэт, ставшая в 2008 году активной участницей всех акций и еще два десятка наших активистов в Москве, которые раньше участвовали в подготовке акций объединенной Войны и продолжили деятельность в виде активистов группы с нами после раскола. Многие из них глубоко законспирированы, их имена нельзя публично называть!
Петя Верзилов: Питерская фракция приобрела свои черты после того как к Олегу Воротникову и Наталье Сокол присоединился Леня Николаев – они переехали в Петербург и там сделали свои самые известные акции. К ним постепенно примкнуло еще несколько деятелей петербургского активизма, а также Алексей Плуцер-Сарно, живущий под Тель-Авивом и не участвующий ни в каких акциях хроникер группы, начинавший работать с Войной еще до раскола.
А как теперь складываются взаимоотношения между фракциями?
Петя Верзилов: Все активисты московской Войны очень хорошо относятся к деятельности бывших коллег в Петербурге, а питерские товарищи, наоборот, нервничают по поводу каждого меропртиятия Войны сделанного без их участия. Результатом этого нервоза становится публикация фантастических врак про активистов Войны, на которые ведутся только самые поверхностные и далекие от ситуации персонажи. Серьезные люди, а также все журналисты и активисты, кто мало-мальски представляет, что происходит вокруг группы, прекрасно понимают, что существует два конфликтующих коллектива, каждый из которых имеет очевидное право брать на себя ответственность за акции группы Война.
Надя Толокно: Вообще же в начале существования группы, в 2007-2008 годах, когда мы продумывали наши стратегии и делали первые громкие акции, все активисты Войны были очень сильно согласны с тезисом, что наша общая задача – превратить Войну из группировки конкретных персонажей в жанр политико-художественного акционизма, чтобы любой желающий, приняв на вооружение наши стратегии и наработки, смог при желании и достаточной дерзости быть Войной.
Вы говорите, что Война – это жанр. А вот если кто-нибудь конкретно, например, из Сибири захотел сделать похожие акции, он смог бы подписаться Войной? У вас есть манифест, свод правил, очерчивающий, чем отличается этот «жанр Войны»?
Артем Чапаев: Они могут назваться Войной. Но если это будет радикально отличаться от Войны, то с таким же успехом можно назваться как угодно: хоть Марлен Дитрих.
Петя Верзилов: Согласен, народ просто не воспримет это как Войну. Манифеста группы не существует как отдельного текста – все существующие акции Войны и есть такой обновляемый манифест. Сами акции и являются, как ты говоришь, «сводом правил», условных и стилистических, найденных группой.
Надя Толокно: Да, тут все работает по витгенштейнову принципу семейного сходства: не получается выделить признаков, общих для всех без исключения акций Войны, но каждая из них в чем-то похожа на какую-то другую. Каждая новая акция – родственник прежних: в ней и традиции рода, и что-то новое.
Группа Война, ДСПА и другие, говорят, что занимаются «культурой бунта». Неужели ее до сих пор этой культуры нет и как она должна выглядеть в идеале?
Надя Толокно: Общество всегда характеризуется той или иной культурой бунта – так же, как и определенной культурой питания, культурой досуга и т.д. В этом смысле культура бунта существует всегда. Мы же просто работаем с существующей в России и в Европе культурой бунта, импровизируя, исходя из наших представлений. Само понятие «культура бунта» мы позаимствовали из работ Юлии Кристевой, которая, кстати, достаточно реакционно его понимала: мы переопределили для себя понятие Кристевой. Мы пытались, во-первых, перейти от индивидуального к групповому действию, и, во-вторых, уйти от кристевского личностного психоаналитического понимания культуры бунта к более левому, политическому ее пониманию.
Зачем культура бунта нужна вообще? Война, например, в ряду других активистских групп занимается не только содержательными высказываниями, но и разработкой формальных ходов, к которым мог бы прибегнуть человек, нуждающийся в том, чтобы его высказывание было услышанным. Некоторые политические объединения действительно принимают эту акционистскую форму. Не в последнюю очередь потому, что СМИ охотно работают с акционистской формой, вводя поднимаемые активистами темы в большое дискуссионное пространство.
А насколько вам важны медиа? Насколько охотно вы с этим ресурсом работаете?
Надя Толокно: Для нас более важным, чем подача нашего материала в бумажных, радиотеле-СМИ и на новостных порталах является появление откликов и анализа акции среди пучины интернет-пользователей.
А вообще акции как таковые не существуют вне документации. У Войны есть много акций, которые никак не были зафиксированы или не были выложены в интернет, и мы считаем, что их нет вообще. Потому что акция вне подачи и вне реакции не существует.
Чем занимается московская фракция, чем ваша проблематика отличается от Петербургской Войны? Не кажется ли вам, что у Воротникова и Ебнутого – она более народная, а у вас более выверенная и элитарная?
Артем Чапаев: Очень хотелось бы на это надеяться.
Петя Верзилов: Да нет, почему? У обоих фракций проблематика, по сути, очень похожая и очень народная. И Москва и Питер занимаются самыми очевидными для русского человека вещами – проблемой преступного беспредела власти на всех уровнях, проблемой даже не полицейского произвола, но самого факта существования МВД в том виде в каком этот орган существует сегодня, проблемой цензуры и самоцензуры.
Надя Толокно: Мне действительно интересно поднимать так называемую «элитарную» проблематику: скажем, квир-, гей-проблематику. Меня это затрагивает, хотя «русскому народу» это на хуй не упало. Ну и что? Важно, чтобы эти темы звучали в российском обществе, чтобы мы приучались говорить терминами гей- и лесбийских исследований. А не боялись, как мэр Москвы Собянин, произнести слово «гей».
Артем Чапаев: Я абсолютно согласен с Надей, и считаю, что это абсолютно правильная позиция.
Петя Верзилов: А я придерживаюсь противоположного мнения и считаю, что акция «Лобзай мусора» не поднимает квир-проблематики – лесбиянский засос в ней существует как точный метод для переворота мировосприятия отдельно взятого милиционера в отдельно взятый момент, таким же методом был чай, разлитый на рабочем столе сотрудника, и чтение ему стихов Пригова в акции «Унижение Мента в Его Доме».
Артем Чапаев: Мы вообще-то думали, что ты понимаешь, что «Лобзай мусора», поднимает в том числе и квир-проблематику, а ты оказывается и не думал поднимать ее!
А вы вообще обсуждаете свои акции, каким образом в многочисленной Войне происходит процесс создания и обсуждения работ?
Петя Верзилов: В подготовке акций Войны участвуют самые разные люди, и некоторых совсем не интересует теоретизирование. Другие же активисты, напротив, готовы сутками обсуждать акцию и вслух выискивать все ее смыслы, вызывая, конечно же, неудовольствие тех молчаливых бойцов, кто передает свои мысли с помощью полуслова.
А как вообще вы находите участников?
Надя Толокно: У Войны много друзей в самых разных средах – в активистской, политической, художественной тусовках. В них мы находим людей, готовых участвовать в организации разных полезных вылазок.
Артем Чапаев: Порой это просто старые знакомые, которых мы просим помочь. Но в основном народ приходит из политической среды – так как в отличие от, например, околохудожественной публики, люди знакомые с уличной политикой прекрасно понимают, что им будет за участие в тех или иных акциях и потому не боятся мнимых или действительно возможных репрессий.
Вы мне озвучивали свое желание сделать что-нибудь на белорусскую тематику. Если бы вы появились в Минске, какую бы акцию сделали?
Артем Чапаев: Я, если честно, думаю, что в Беларуси нужно делать прямое действие, а не акции. В Беларуси совсем явная тоталитарная система, а в России еще находятся люди, которым репрессинвые повадки нынешней власти не понятны.
Петя Верзилов: Возможная акция в Минске очень сильно зависела бы от людей вокруг и их готовности, от атмосферы. Точно также можно было бы спросить, какую акцию можно сделать в Иране, Северной Корее или Сомалии – сложно сказать, пока ты не окажешься в трущобах Могадишо или Пхеньяна.
Хотите сделать что-то на тему Беларуси в Москве?
Петя Верзилов: В Москве это выглядит трусливо. Если что-нибудь делать на тему Беларуси – нужно приезжать в Беларусь. Или что? В посольство яичком кидать? Великий акционист Александр Бренер кидался кетчупом в белорусское посольство в 1996-ом году, но это уже совершенно другая эпоха – сегодня нужно действовать в самом логове врага.
Как политические активисты дайте свою оценку белорусским «молчаливым акциям».
Петя Верзилов: Для белорусской ситуации это очень классно. Успешность акции в этом случае определена реакцией власти: и если власть так нервно реагирует, если это вызывает такой резонанс – значит, выбрана правильная тактика. Белорусские власти знают, как реагировать на терроризм, поэтому чистый террор не выводит их из равновесия, но они не знают, как реагировать на сотни и тысячи людей, которые выходят на улицы и молчат, или хлопают.
А есть ли у группы общие четкие политические воззрения?
Артем Чапаев: В Войне много активистов и их политические воззрения разнятся – не диаметрально, но порой довольно сильно. Политориентация большинства активистов лежит в радикально левом или леволиберальном секторе, но кто-то левее, кто-то либеральнее, кто-то радикальнее, а кто-то более аполитичен, но все равно сильно раздражен повадками действующего режима – это безусловно главный объединяющий политический принцип для всех без исключения активистов Войны и в группе вы не встретите человека, которые приемлет путинский режим в любом розливе. У меня лично взгляды социал-демократические, скандинавские демократии, Швеция, Дания, для меня близки к политическому идеалу, но в группе немало поклонников и архи-радикальных настроений всесильных греческих анархистов.
Надя Толокно: А еще для экзотики мы держим одну либертарианку.
Какая из ваших акций вам импонирует больше всего?
Надя Толокно: Мнения сильно разнятся – но чаще всего всем нравятся «Штурм Белого дома» и «Лобзай мусора». Журналисты, например, почему-то особенно ценят последнюю работу, «Дорогу-кормилицу».
Артем Чапаев: Меня, как и каждого московского буржуазного псевдоинтеллигента, более всего трогает акция «Мент в поповской рясе», потому что мы, московские буржуазные псевдоинтеллигенты, ненавидим и боимся и ментов, и ряс.
Петя Верзилов: Из всех акций я бы особенно выделил три – предвыборную еблю в «Ебись за наследника Медвежонка!», повешение геев и таджиков в «Памяти декабристов» и «Лобзай Мусора» – ведь активистскими засосами в марте наслаждались по всему свету – акция, как иллюстрация того, что творится в России, была в мировых новостях от Бразилии и до Шанхая.
Надя Толокно: Всем, кто участвовал в «Лобзай мусора», засосы ментовских женщин доставили сильные впечатления.
Источник: http://artaktivist.org/intervyu-s-rossijskoj-art-gruppoj-vojna/
