Тема: Демократия логов

Споры об электронной демократии и электронном правительстве продолжаются не первый десяток лет, их апогей, несомненно, пришелся на начало 2000-х и бума дот-комов, тогда как сейчас, речь, как правило, идет о реализации тех или иных конкретных программ "усиления" демократии за счет дигитализации традиционных институтов.

Однако, несмотря на успешность многих проектов, например в некоторых американских штатах (Миннесота, Мэйн) или в Британии, мало кто задается вопросом о том, как именно изменяются базовые политические координаты (заданные еще в XIX веке) парламентаризма и либеральной демократии при развитии различных моделей и, главное, практик "электронной" демократии. Основные тренды обсуждения на сей день сводятся к различию "электронного правительства" и "электронной демократии", а также возможностям их объединения, то есть подключения процессов сетевой демократизации к системам управления, которые в свою очередь также оцифровываются.

Работа этой оппозиции хорошо видна по уже действующим проектам. Их важнейшая задача состоит в том, чтобы обеспечить коммуникацию в направлении "снизу - вверх" и "горизонтально" (peer-to-peer), то есть "найти своего представителя" и участвовать в том процессе принятия решений, который осуществляется на уровне "официальной политики", подключая к нему свою собственную коалицию, группу интересов и т.п. В целом, электронная демократия тяготеет к гомеостатическому механизму управления, в котором главным вопросом оказывается вопрос информации, а сама сфера политики моделируется через рыночные/менеджериальные метафоры (отсюда требование гибкости, наличия обратной связи и т.д.). Электронная демократия, говоря вкратце, существует в уже готовой институциональной среде и изменяет ее, как будто бы не затрагивая ее основных характеристик, а лишь поддерживая уже наличные (по крайней мере с начала 80-х) тенденции превращения политической сферы в систему управления/рынка.

Тяготение политики к превращению в бесконфликтную среду всеобщего информационного взаимодействия, в некую разновидность хабермасианской "публичной сферы", выполненной иными средствами, скрывает те изменения, потенциал которых до сих пор неясен. Если говорить кратко, электронная демократия все больше вытесняет классическую структуру голосования (поддерживающего базовые символические координаты буржуазной демократии) и, соответственно, политического представительства. Электронная демократия разыгрывается "после" того, как вопрос о представительстве решен, поскольку она позволяет работать с теми представителями, которые вновь становятся доступными и досягаемыми, то есть делает ставку на возможность "конструктивного" взаимодействия с ним (типичный лозунг подобных инициатив – "вернуть правительство народу", сделать их "ближе друг к другу" и т.п.). Более того, даже если собственно "голосование", как главный "ритуал" западной политической культуры, реализуется в новой инфраструктуре цифровых систем, он полностью меняет свой смысл. Это связано с тем, как именно структурировалось голосование и какую функцию оно играло.

Классическое либеральное голосование неслучайно оформилось в качестве "тайного", то есть анонимного голосования, в котором определялись политические представители, выступающие, в конечном счете, от лица всего народа, а не только тех конкретных лиц, которые проголосовали за данного представителя. Тайность и анонимность голосования выполняла, прежде всего, функцию абстрагирования от частных связей и социальных отношений, в которые был включен выборщик. Заходя в кабинку для голосования, каждый руководствовался не только своими частными соображениями, но и тем символическим фактом, что никто не узнает о том, чем именно он руководствовался. Иначе говоря, символическая структура тайного голосования сводится к временному изъятию электората из социальных связей, что, в свою очередь, позволяло моделировать не только концепт "общей воли", заявленной в основных теориях демократического суверенитета Нового времени, но и обозначать место позиции политического разума. Тот, кто способен за счет механизма тайного голосования отвлечься от своих непосредственных нужд, интересов и желаний, вступая в политическое поле, способен и обозначить место универсальности, которое, собственно, и занималось политическими представителями. Разумеется, речь идет именно о символической структуре, а не о "реальности" (которая может полностью состоять из всем знакомого лоббизма и клиентизма). Однако не стоит ее недооценивать: именно тайное голосование отличает буржуазную демократию Нового времени от "ассамблей" и систем представительства эпохи феодализма и абсолютизма. Символическая, ритуальная диссоциация наличных социальных связей, в конечном счете, делает общество буржуазным даже в том случае, если "основные" классы – не буржуа и не пролетарии (а, например, землевладельцы и крестьяне). Интерпретации такой диссоциации могут разниться: она может истолковываться либо как способ поддержания сконструированной "общей волей" уже наличных и исторически унаследованных структур государства и бюрократии, либо как основополагающий либеральный жест, позволяющей занять позицию "незнания" в отношении того, что заботит тебя в непосредственном процессе социального и экономического воспроизводства, то есть вернуться к основополагающей позиции политического выбора, не привязанному к уже наличному распределению выигрышей и преференций. Причем, для современных теоретиков либерализма, вроде Ролза, тот факт, что это незнание легитимировало господство "буржуазии", сам по себе был вторичным.

Вся эта конструкция двойного разрыва – разрыва в пункте самого голосования/избрания и итоговой структуры "политических представителей/представляемого электората" или "политиков/избирателей" – ставится электронной демократией под вопрос. И существенным тут является именно устранение символического горизонта. Там, где было возможно анонимное и тайное голосование, задающее базовые координаты гражданства, возникает стремление к "полному осуществлению" общества, к предельно гладкому его функционированию, обеспечиваемому именно полной информацией, ее агрегированием и передачей во всех возможных направлениях (сверху-вниз, снизу-вверх и в стороны). Несомненно, такая тенденция оказывается оборотной стороной того же буржуазного и либерального проекта, однако в этом случае разрушение традиционной социальной "иерархии" и "кодов" требует моделирования общества в качестве "траста", локковского "социального компакта", в котором политический представитель имеет чисто служебную функцию, зависящую от того, какая именно информация ему поставляется. Полития, выстроенная как трест или большая фирма, в не меньшей степени могла представлять собой форму "диктатуры буржуазии", однако она зависела от устранения самой логики представительства с ее претензией на универсальность. Последняя – не то, что моделируется абстракцией и "незнанием", а то, что уже выполнено в натуральном порядке самого воспроизводства общества и его членов. Эта диктатура "трастовой" (в политическом смысле) буржуазии (в которую, разумеется, могут входить далеко не только капиталисты или менеджеры), в каком-то отношении не менее жестока, чем любая другая. В частности, "электронная демократия" в принципе не предполагает возможность коммуникации, ставящей вопрос о "конституционных" основаниях данного политического режима – последний уже скрыт "позитивным" функционированием системы как таковой. В некотором смысле, электронная демократия оказывается идеалом актуальных форм работы с "радикальной оппозицией" (не только в России), требующих перевода ее претензий на язык "конкретных", "материальных", "организационных" требований: если вы говорите не о конкретных требованиях и нуждах, если вы не сообщаете ничего, кроме своего несогласия, информационная ценность вашего сообщения равна нулю, оно не может быть встроено в контур информационного процессинга и, следовательно, бессмысленно. Там, где будет электронная демократия, Триумфальная площадь станет невозможной.

Устранение базовой формы тайного политического голосования выполняется не только за счет явного крена в сторону маркетизации и постфактумного управления (осуществляющегося уже после того, как система администрирования и представительства принята за данность), но и на более глубоком, одновременно символическом и технологическом уровне. Любое голосование, любой референдум в электронной демократии выполняется так, что, собственно, сама эта процедура оказывается структурирована системой контроля, идентификации и трекинга, которой, в частности, и выступает интернет (то есть цифровой обмен информацией в целом). Иными словами, само голосование смешивается с работой контроля, в которой процедура "отдачи голоса" ничем не отличается от рутинного сбора информации, опроса, изучения и, в конечном счете, фиксации места, позиции и идентичности того или иного "голосующего индивида". Там, где раньше надо было "отключаться" (на короткое мгновение нахождения в темной кабинке для голосования), теперь можно голосовать только предельно "подключившись", причем твои личные усилия и увертки ничего не значат: главное, как фиксируется само твое присутствие.

Вопрос, опять же, не в том, что "кто-то" (например спецслужбы) может в любой электронной системе коммуникации, в конечном счете, узнать, как именно голосовал тот или иной пользователь, что именно он сообщил и откуда. Главным моментом является трансформация именно символического поля, встраивание "голоса" в совершенно иную систему "информации", в которой предельная свобода обмена совпадает с предельной фиксацией позиции каждого, с глобальным "позиционированием", с универсальной "записью" каждого как отдельной локальности. Политика все больше складывается в качестве системы "логов", которые могут даже не существовать реально, достаточно, что они могут существовать (подобно тому, как в "паноптиконе" Бентама главный наблюдатель мог отлучиться на неопределенное время). Так же, как в классических бюрократических системах важным было то, что на каждого есть "досье", даже если его никто никогда не прочитает (то есть определенный социальный горизонт создавался наличием такого досье, даже если реально его сам субъект никогда не видел, а предполагаемый "бюрократ" – курирующий данного субъекта вместе с множеством других – просто забыл его составить или потерял), в "электронной демократии" горизонтом оказывается отсутствие секрета, невозможность "выключиться" из сети отношений, которые определяют место голоса, как и его содержание, то есть символическим априори является "запись", "лог", определяющие идентичность и политическое место "голосующего". Эта невозможность "выключения", которой ничуть не противоречит виртуализация и размножение идентичностей (как раз наоборот, она выступает в качестве способа создания дополнительных сетевых "интерфейсов", точек подключения и "участия"), вносит существенные возмущения в структуру буржуазной либеральной демократии, возвращающейся отчасти к формам досовременного представительства (у каждого – свой представитель/патрон), легитимируемой всеобщим "социальным компактом", гладким функционированием социального обмена (преимущественно информацией). То есть, если политическое участие, в пределе не может мыслиться в горизонте анонимности/абстрагирования (с соответствующей потенцией универсализации, благодаря которой каждый становился воображаемым "гражданином вообще"), а, напротив, погружается в логику контроля/позиционирования, основные политические механизмы неизбежно меняются, причем эти изменения, видимо, пойдут значительно дальше восстановления структур "мобильного клиентелизма", как и далее традиционного общества контроля.

Одна из первых моделей "электронной демократии" была, как известно, выписана в сатирическом рассказе Айзека Азимова "Выборы" (создан в 50-х, а действие происходит в 2008 г.). Выборы сводятся к поиску наиболее репрезентативного "выборщика года", отвечающего на вопросы огромного мейнфрейма "Мультивака", который, собственно, и определяет благодаря своей программе то, каким должен быть президент. История, несомненно, пошла по другому пути – мейнфреймы вытеснены айфонами. Однако это не отменяет специфического момента: в процедуре "выборов" выборщик не может быть анонимным, он, напротив, становится знаменитостью, хотя ни в один момент он не отдает собственно своего "голоса". В пределе он даже ничего не выбирает, поскольку сам уже выбран в качестве уникума, представляющего всех сразу, но не в качестве универсальной общей воли, а в качестве "репрезентативной выборки" – поэтому интрига выборов сводится не к тому, кто победит, а к тому, кто будет выбран в качестве выборщика. Выборщик оказывается собранием всех необходимых Мультиваку "баз данных", которые просто считываются с него, а затем погружаются в компутационный процесс. Хотя эволюция технических и политических средств избавила нас от страха перед "большой машиной", которая что-то решает "за нас", возникла перспектива гораздо более утонченной угрозы – а именно той, что даже в том пункте, где мы решаем "сами", мы никогда не сможем достичь места политической универсальности, поскольку всегда будем решать в горизонте той позиции, от которой невозможно отключиться и отвлечься. Демократия unplugged становится невозможной. В таком случае, эта перспектива означает принципиально иное выстраивание самого "автономного решения", той самости, которая, отказавшись от буржуазной анонимности, приходит к возможности размножения "сетевых идентичностей", которые вполне способны создавать собственные анклавы, горизонтальные и вертикальные связи и даже формировать собственные "электронные правительства".

Дмитрий Кралечкин