Термин "умная политика" может быть отнесен, в первую очередь, не столько к тем лицам, которые принимают решения, сколько к тем людям, которые описывают политику

Мне хотелось бы выдвинуть один тезис, может быть, правильный, может быть, нет, который заключается в том, что, мне кажется, сам термин "умная политика" может быть отнесен, в первую очередь, не столько к тем лицам, которые принимают решения, сколько к тем людям, которые описывают политику. Потому что мне представляется, что в политике, как правило, участвуют люди довольно компетентные и довольно умные, в том смысле, что они знают способы реализации и те цели, которые они перед собой ставят.

Другое дело, что общество не всегда знает те цели, которые они перед собой ставят. И в этом смысле, может быть, слово "умная политика" следует отнести, в первую очередь, к политологам, к политическим журналистам и политическим философам, о которых здесь уже было сказано, начиная с Платона. Потому что, собственно говоря, именно эти люди ответственны за то, что часто мы представляем политику не столько умную, сколько довольно наивную. Наивность заключается в том, что мы представляем политику, и политики этим пользуются, как просто ориентацию или деятельность в мире объективных вызовов.

Существуют объективные реальности, в первую очередь какие-то катастрофы, угрозы, опасности, и политики занимаются тем, что оперативно на них реагируют. Вот взорвалась Саяно-Шушенская ГЭС - нужно что-то делать, политики вынуждены реагировать, произошел какой-то инцидент в каком-то регионе. Между тем, как прекрасно понимают люди, занимающиеся политической наукой, мир, в котором существует политика, разделен на много всяких факторов. Там существуют интересы, существуют ценности и только третий компонент - это объективные вызовы. И всякий раз, как только необходимо какое-то размышление на тему политики, всякий раз необходимо понимать эти интересы. А, мне кажется, мы всякий раз, когда говорим об интересах, как правило, имеем в виду только два интереса: интересы бизнес-класса и интересы государственного чиновничества. Между тем, существуют интересы политического класса, например, реально заинтересованного в том, чтобы были какие-то выборы, чтобы, соответственно, использовать эти выборы, в том числе, в своих собственных интересах. Существуют интересы научного сообщества, существует масса других интересов.

Существуют ценности, это вообще самая страшная вещь, мне кажется, для России, потому что то, что у нас отсутствует точно, это систематическая рефлексия по поводу этих ценностей. Никто никогда не задумывался, зачем вообще России нужна демократия. Переход к демократии был осуществлен как отход, по-моему, ровно так же, как Глеб Олегович говорил о переходе к суверенной России. Никто никогда не задавался вопросом, а зачем России демократия. В 90-е годы вообще о демократии мало говорили, говорили больше о переходе к рыночной экономике, и слово "демократия" воспринималось как просто эвфемизм рынка. Притом стыдливо замалчивали, потому что все понимали, что для того, чтобы перейти к рынку, нужен лучше бы авторитарный режим, желательно с пиночетовскими всякими ассоциациями. Только в 2000-е годы, при Путине, все ухватили, что демократия - это какая-то ценность, в основном, с американской подачи, и началась какая-то деятельность по отмыванию этого термина от ненужных популистских ассоциаций.

И, наконец, только в ситуации, когда мы можем расчистить эти авгиевы конюшни, то есть понять, какие интересы стоят за теми или иными политическими событиями, какие ценности мешают нам видеть реальность как она есть, только тогда мы можем прийти к пониманию, что такое объективные вызовы. И вот здесь, мне кажется, самое главное заключается в том, что всякая умная политика: европейская, американская, российская - возникает лишь в тот момент, когда власть находит способ найти тот слой людей, который оказывается не очень задействован в этой совокупности интересов, которые существуют в мире, по крайней мере, в том обществе, который оказывается способен несколько отстраниться от господствующей системы ценностей и вообще посмотреть рефлексивно на ценности, и который в этом смысле оказывается более способен глядеть на политические вызовы. Можно сказать, что таких людей нет, и такие люди сразу же, как было сказано, портятся системой.

Всякий раз любая политика есть трагический и всегда не приводящий, мне кажется, обязательно к позитивному, а иногда к негативному, но всякий раз некий эксперимент с вытаскиванием такого рода людей. Если вспомнить американский опыт, то начиная с Рузвельта, еще, наверное, с первого Рузвельта, каждая успешная американская администрация - это была всегда попытка обнаружить какую-то совокупность людей, способных взглянуть непредвзято, рефлексивно на те или иные детали происходящего в собственной стране. Иногда это бывает академическая профессура, как в случае с Кеннеди, иногда это бывает какая-то новая журналистика, иногда это бывает какое-то маргинальное идеологическое сообщество, как консерваторы, например, при Рейгане. Но всякий раз это какой-то новый слой людей, который именно в силу того, что он новый, на какой-то момент оказывается способен, собственно, произвести эту умную политику, по крайней мере, вдохнуть какую-то новую интеллектуальную энергетику в мир этих насквозь пронизанных интересами ценностей и насквозь коррумпированных, собственно говоря, самих интересов.

kreml.org