Убийства журналистов достали всех, вдогонку пошли убивать юристов

Успешная террористическая демонстрация прошла у метро Кропоткинская. Убийства журналистов достали всех, вдогонку пошли убивать юристов. Террорист послал свой сигнал президенту-юристу.

Журналистское расследование убийств Станислава Маркелова и Насти Бабуровой, видимо, последнее средство, когда нет полного доверия следствию обычным порядком. А нет его потому, что более нет уверенности, что террористы, действующие с исключительной наглостью прямо у входа в Храм Христа Спасителя, не имеют связей в правоохранительных структурах. Хотя бы того уровня, что были у убийц Анны Политковской. (Кстати, в последнем случае тандем журналистов и правоохранителей сработал исключительно результативно, несмотря на естественное взаимное недовольство.)

Но пора задуматься о русской политической лени, как феномене вечного запаздывания. Упрощу: не хотели журналистского расследования мерзких деталей распада в 90–е? так вот же – учимся расследованиям с нуля теперь – в нулевые, да еще на собственных же трупах.

Расследовательский вакуум 91-2001 годов – скрытый могучий фактор медийной и политической жизни этих лет. Не будь его, уже в первой половине сложился бы союз журналистов с силовиками против «братков». Я утверждаю – не в виде выпада в чью–либо сторону, просто в плане констатации – в первой половине 90-х волна журналистских расследований обандичиванья бизнеса и политики сломала бы «немой консенсус» криминализации государства 90-х. А политикам пришлось бы поддержать этот крестовый поход расследователей, как в той же Италии в те же годы. И тогда лихие 90-е выглядели бы совершенно не так, а сериалы, снимаемые про них сегодня называли иначе: «Редакция», не «Бригада».

Правда, за журналистскую реконкисту русским медиа начала 90-х пришлось бы заплатить и волной потерь. Судьба Холодова – исключение, демонстрирующее упущенную тогдашнюю профессиональную норму. Еще было тогда кому вести расследования, журналистские кадры еще не депрофессионализировались. Холодовых должно было быть много. Зато к концу 90–х крестовый поход журналистов–расследователей был бы выигран, и обошелся сообществу во много меньше жертв, чем сегодня стоит «мир». Десять убийств, ну двадцать – не сто! А это уберегло бы и правоохранительные кадры от отчаянной деморализации, с переподключением их части к бандитскому промыслу.

Но той войны – не было, поэтому у нас другая страна. У нас сварливый мир, мир отчаявшихся и не доверяющих ничему–никому. Свара либеральной прессы с властями – неправильная война, не с тем врагом и не в то время, когда следовало – потеря темпа, упущенное время на профессионализацию для выполнения своих обязанностей, причем обеими сторонами.

Убийства журналистов недаром развернулись после – когда необходимый антибандитский консенсус сложился вокруг силовиков без помощи журналистов. (В политике без тебя означает против тебя; это обычное дело.) Сформировавшееся в расследовательском вакууме судебно–следственное сообщество попало под преимущественное влияние иных сил, беспрепятственно криминализованных в 90-е. Внутри него сложились теневые структуры, одноприродные тем бандам, с которыми они обязаны бороться. Именно в годы бессилия и одиночества силовых структур в них формировалась противоправная идеология неограниченного мандата на борьбу со злом. Такая идеология обычно ведет к оборотничеству, вырождению и деградации силовиков. Складывались разного рода артели по производству убийств «плохих парней». Такие русские эскадроны смерти почти всегда заодно промышляют вытряхиванием деньжат из плохих парней, далее из бизнесменов, далее – повсюду. В конце концов, они либо сами определяют кто у нас плохой парень. А еще вы можете назвать им плохого парня, заказав его у них за сходную цену.

Когда-то бандиты не убивали журналистов, поскольку журналисты их не расследовали, не мешая породняться со следователями, прокурорами, судьями, банкирами и начальниками. А теперь породненные начальники убивают журналистов, если у них просто плохое настроение. И журналисты открывают расследования при явном конфликте интересов: когда расследование стало для него самого средством самообороны. Естественно, это лимитирует повестку расследований и усугубляет недоверие между судебной властью и журналистикой как корпорациями.

***

Все это я говорю не ради морализирования. Наше политическое запаздывание – верней, политика стратегически опоздавших – это политика свары, перекладывания вины на других – и это она нагнетает отвратительную атмосферу в обществе, исключающую доверие и диалог. Зато каждый может бесконечно твердить «я же вам говорил еще 5 лет (вариант: 20 лет) тому назад...» и «сами виноваты». Так и не став расследователем, русский журналист превратился в гибрид прокурора с попом. Он судит и обличает, не выяснив, и стращает, не дослушав. А его, не дослушав, пристреливают под окнами у патриарха и президента, как пса. Этот круг пройден и – замкнут.

Впрочем, политика уникальна как раз тем, что в отличие от прочих видов занятости она всеядна. Она работает с поражениями так же, как с победами. Политике в общем безразлично, с чем работать – с богатством возможностей или с полной безнадегой. И на ту есть приёмы, и на ту. Убитые – страшно сказать, а надо – дают повод политически осилить убийц.

Источник: "Русский журнал"