В принципе картина саморазоблачительная: беспричинно доведя себя до ручки, русский талант начинает истерически орать, что во всем виноваты евреи
Фильмы Алексея Балабанова — чистый морфий, только одни потребляют его постоянно, а другие боязливо отказываются от сильнодействующего средства или ведут антинаркотическую пропаганду. Двенадцатая инъекция Балабанова в мировой кинематограф — одна из сильнейших доз: передохнуть после «Груза 200» режиссер не дал. Известно, что сам он делит свои фильмы на «коммерческие» и «авторские». «Морфий» — третья, после «Брата» и «Войны», его работа, подпадающая под оба определения сразу. Что любопытно, все три были связаны с Сергеем Бодровым-младшим: в первых двух он играл, в «Морфии» его сценарий.
С одной стороны, последовательно рассказанная история молодого доктора в русской глубинке накануне революции, как любая врачебная эпопея, полная трагизма. Есть яркий герой — Леонид Бичевин, в которого Балабанов после «Груза 200» уверовал не меньше, чем когда-то в Бодрова. Есть отчетливая любовная линия, отменно разыгранная Бичевиным и Ингеборгой Дапкунайте — тут, кажется, лучшая ее роль. Любимцы народные Андрей Панин и Сергей Гармаш. Песни Вертинского. В конце концов, в основе сюжета — «Записки юного врача» Михаила Булгакова.
С другой стороны, булгаковский сюжет об абсурдном саморазрушении порядочного молодого человека здесь воплощен настолько натуралистично и скрупулезно, что становится физически не по себе. В памяти сразу всплывают «Груз 200» и «Про уродов и людей». Дело, разумеется, не в страшненьких эпизодах трахеотомии и ампутации, а в добровольном превращении человека в комок страдающей биомассы при помощи вспомогательного средства — морфия.
В принципе картина саморазоблачительная: беспричинно доведя себя до ручки, русский талант начинает истерически орать, что во всем виноваты евреи
То, что Булгаков (сам врач, как-никак) описывал как клинический случай, Балабанов воспринимает как обобщенный образ. Потому и революция в «Морфии» проходит не незаметно, по краю («Слухи о чем-то грандиозном. Будто бы свергли Николая II», — читаем в книге), а охватывает огромное тело империи как фатальная болезнь. Февральская напасть — необъяснимая суицидальная одержимость, сродни той, что губит без явных причин забавного талантливого юнца доктора Полякова. У Балабанова, как и у Булгакова, врач стреляется, только в фильме самоубийство не суд над собой, а историческая неизбежность: оно приравнено к слиянию с толпой революционного быдла, ржущего над тупой комедией в провинциальном синемато­графе. Морфинизм как медленная деградация показан через серию кратких главок, отделенных друг от друга ретровиньетками с титрами. Перед каждым титром — «зтм.», киношное затемнение. Все темнее с каждой минутой, все короче главы, и так до самого конца: убыстряющийся ритм в картине — практически идеальный, от экрана не оторваться.
В «Брате» и «Войне» герои были активными, агрессивными, настроенными на победу — даже когда воевали со всем миром в одиночку. В «Морфии», как и в «Грузе 200», и герой, и идея страдательные: ближайший предшественник Балабанова этих двух фильмов — писатель Достоевский. Неслучайно и злым двойником Полякова — еще одним морфинистом, но не трагическим, а карикатурным — оказывается носастый и очкастый фельдшер Горенбург. Да и в финале, увидев из окна, как революционные солдатики пинают ногами господ, обезумевший доктор кричит в форточку что-то неразборчивое о жидовских тварях. В принципе картина саморазоблачительная: беспричинно доведя себя до ручки, русский талант начинает истерически орать, что во всем виноваты евреи — нация, которую Балабанов со времен «Брата» «как-то не очень». В этот момент вся грозная сила «Морфия» вдруг куда-то испаряется, оставляя одно лишь похмельное чувство ломки. И сколько бы друзья и коллеги Балабанова не уверяли общественность, что он не антисемит (сам режиссер мрачно отмалчивается), с каждым фильмом эти слова все больше похожи на испуганное заклинание Полякова: «Что вы, я не морфинист!» Что ж, каждому — свою болезнь. Кино, собственно, об этом.
Источник: «Ведомости»
