Тема: Виртуальные граждане, нелегальный трафик и частные государства

Очередные проекты российского МВД, направленные на пресечение "незаконного трафика", как замечают отдельные комментаторы, выстраиваются в четкой связи не столько с ожидаемым вступлением России в ВТО, сколько с вполне традиционным лоббированием интересов "отечественных производителей". Государство, таким образом, выступает, прежде всего в качестве экономического регулятора, распределяющего лицензии и мандаты на внеэкономическое извлечение прибыли (путем пошлин, налогов или же нелегальных вариантов контроля над производством местной пиратской продукции), что образует определенный парадокс: даже декларативно либеральные и неолиберальные меры (заданные логикой международных институтов) вполне успешно "переводятся" на локальный язык досовременного государства привилегий и силовых мер.

Между тем, подобные "двойные меры" (вписанные в рамки неолиберальных реформ и одновременно заземленные на совершенно нелиберальные общественные отношения) ставят вопрос об отношении государства к различным формам сетевого "трафика" в целом, о той конфигурации, которая потенциально изменяет сами формы государственности. И которая, видимо, как нельзя более далека от актуальных российских инновационных практик, направленных, прежде всего, на изоляцию, огораживание в "реальном мире", вип-персонализацию и непрозрачный искусственный отбор, порождающий богатое поле для махинаций.

Кибер-утопии 90-х, провозгласившие независимость киберпространства от реальной политики и от реальных государств, к середине 2000-х стали смотреться достаточно наивно, хотя понимание того, что виртуализация значительных секторов общественной жизни создает напряжение во взаимодействии с традиционным государством, стало более отчетливым, позволив специфицировать исходные концепции виртуального пространства как новейшего "фронтира". Примером может послужит исследование кейса "Second Life", результаты которого были представлены еще в 2007 году в журнале Innovations (MIT Press) в статьях одного из создателей SL Кори Ондрейки (Cory Ondrejka) и ряда специалистов по праву и политической теории.

Наиболее интересным в тезисах Ондрейки является предположение о возникновении нового типа гражданства - виртуальных граждан (v-citizens), которые становятся ключевым элементом инновационной политики государств 21 века. Виртуальные граждане - это резиденты инновационных виртуальных миров, освобожденных от географических ограничений и некоторых иных традиционных "строительных блоков" национального государства. Ондрейка показывает, что опыт "Второй жизни" (Second Life) позволил развеять некоторые мифы об инновациях, в частности продемонстрировал безосновательность ставки на "почетных граждан" (приглашаемых вип-специалистов). Только массовое вовлечение виртуальных граждан, создание для них привлекательных условий позволяет государствам формировать инновационные ресурсы. Иными словами, в условиях переноса наиболее передовых производств в виртуальные миры (их главным качеством становится исчезновение зазора между дизайном и продуктом, между мыслью и воплощением, а также почти нулевые издержки на обучение) государствам придется отказаться от привязки к территории и населению как собственному базису, на котором развертываются практики управления (обеспечения безопасности, налоговая и монетарная политика и т.п.). Поверх структуры территориально-национальных государств образуется система виртуальных сателлитов разных государств: каждое реальное государство должно искать способы привязать к себе наибольшую территорию "виртуального пространства", но сделать это можно, разумеется, не силовыми мерами, а лишь предоставлением выгодных условий для резидентов инновационных сред, которые могут, в принципе, существовать и самостоятельно. В каком-то смысле "реальные ресурсы" государств (например, сырье) существуют только для того, чтобы государство могло прикупить побольше виртуальной территории с уже наличными виртуальными гражданами, а затем привлечь на эти территории еще больше граждан, которые, в свою очередь, создадут еще больше виртуального пространства (которое, естественно, является лишь вариантом производимого пользователями контента, а не природной или государственно-контролируемой территорией). Нефть, таким образом, плавно превращается - в перспективе - в виртуальные территории, самовоспроизводящиеся в виде v-citizenship, класса, создающего все инновации в целом.

Несомненно, программа Одрейки выглядит реализацией утопии в рамках неолиберальной демифологизации государства: традиционное государство переводится в ранг провайдера услуг, который еще только должен найти клиентов, то есть виртуальных граждан, способных повысить его инновационный потенциал, в том числе и за счет выстраивания связей между обычными гражданами и виртуальными. Эта логика, обоснованная проектами "экономики изобилия", выглядит сейчас, конечно, не столь убедительно, хотя бы уже потому, что даже на уровне виртуальных миров обычная ограниченность ресурсов лишь смещается, но не исчезает вовсе (например, главным ресурсом снова оказывается время, напрямую конвертирующееся в деньги). Как показывают критики (например, Пол Р. Веркуйл в статье "The Values and Limits of Substitutional Sovereignty"), проблема SL как горизонта новейшего "виртуального гражданства" определена тем, что разделение типов гражданства разделяет и разные формы суверенитета: тот или иной виртуальный мир, создавая квазилегальные формы управления правами и привилегиями, выступает в качестве особого суверена, однако этот суверен не имеет публичного характера, поскольку любые претензии в рамках виртуального мира относятся не к определению принципов "справедливой жизни" (и соответствующих процедур), а всего лишь к регулированию интересов силами "частного правления" (через договоры, консультации и т.п.).

В этом смысле виртуальные миры стали апофеозом (по крайней мере логически) логики приватизации, которая позволила вывести из государственного поля функции армии, полиции, судов и т.п. Виртуальные миры - не что иное, как претензия на создание "частных государств", то есть замкнутых сообществ, построенных в рамках предельно просвещенной логики коммуникации частных интересов и предоставления услуг (поэтому, собственно, вопрос о "демократиях" в виртуальных мирах - большинство из которых, в силу неравенства сил пользователей и провайдеров, описываются как "добрые диктатуры", - просто не встает). Если частное государство строится как сообщество эскалации интереса, его внутренней экономики, не имеющей предыстории, вопрос демократии, как и вообще политики, завязанной на публичное признание исключения и неравенства как проблемы, изначально стерт. Меритократические и мафиозные структуры виртуальных миров являются их "драйверами", а не пороком, и эти драйверы опровергают представление о прямом доступе к "цифровой демократии". Вопрос, однако, не только в том, что подобные "частные государства" возможны только за счет локального изобилия ресурсов, то есть в качестве некоторого "пузыря", но и в том, как реализуется политика и история подобных "политических пузырей", что с ними делать сейчас и в будущем.

Несомненно, преимущества "доброй диктатуры" виртуальных миров за последние годы несколько поблекли, и не только в силу экономического спада, но и потому, что граница между реальным миром и виртуальным оказалась не настолько радикальной, а фронтир - не настолько перспективным (в конце концов, и SL не создала сколько-нибудь радикальных инноваций, за исключением нескольких виртуальных игр, дизайнов одежды и т.п.). Выделить некую чистую породу инновационного виртуального гражданина не удалось (если не считать им китайского "фармера"). Однако, даже если вопрос глобального соотношения двух суверенитетов - реального и виртуального - ушел в сторону, это не значит, что он не возникнет вновь. Пока государство может даже заниматься созданием собственных виртуальных сателлитов (так что отдельные части России могут сформироваться в виде виртуальных индонезийских, малайских или китайских аватар), однако гораздо важнее не преследование собственных или номинально чужих виртуальных граждан, а извлечение структурных элементов, обеспечивающих реально прогрессивные шаги - например в таких сферах, как образование. Пока анонимность и низкие риски виртуальных сред не смогли радикально изменить природу общественных отношений, но это не значит, что само государство не может примерить к себе - или к своим "проектам" - те технологии и логики, которые задали преимущество виртуализации. В этом смысле, будущее государство - не за стремлением захватить фронтир или предоставить наиболее выгодные условия уже наличным (или производимым in vitro) виртуальным инноваторам, и не за тем, чтобы оставить себе архаические функции дисциплинарного управления (перекрывать трафик и "не пускать"), превратившись во всемирного интернет-жандарма. Возможно, государство, чтобы стать действительно публичным, должно само виртуализироваться, то есть реализовать на собственной "реальной" основе те механизмы понижения всевозможных "материальных" издержек (в том числе трансакционных, образовательных и издержек "доверия"), которые стали наиболее привлекательным моментом виртуальных частных государств, достаточно быстро деградировав, однако, в мафиозный неолиберализм. Если государство всегда было виртуальным институтом (ведь, в конце концов, современный суверен - вовсе не король и не правительство, а именно место, office, не отождествляемое ни с чьим реальным кабинетом, но коррелирующее с виртуальностью "народа"), виртуализация с нуля, в лабораторных условиях цифрового мира, позволит ему, быть может, развиваться именно в сторону собственной структурной виртуализации, освобождаясь от "реальных", то есть персоналистских, лоббистских, "личных" и прочих слишком "земных" элементов "материального" мира. Ведь что может быть более виртуальным, чем "принципы справедливой жизни"?

Дмитрий КРАЛЕЧКИН