В последние годы посетители интеллектуальных книжных магазинов (и даже одного магазина) все больше обращают внимание на то, что рубрика "философии" и просто "интеллектуальных бестселлеров" все больше занимается теоретиками и практиками так называемой немецкой "консервативной революции" (с некоторыми примыкающими именами "традиционалистов"). Карл Шмитт, Эрнст Юнгер, Ханс Фрайер занимают то место, которое в начале 90-х занимали Хайдеггер и феноменология, а к их концу - различный "постмодернизм", в том числе Делез и Деррида. Конечно, какими-то крохами издается "все", однако за последнее время того же Хайдеггера издали, похоже, лишь многострадальное "Что зовется мышлением?", Гуссерль довольствуется переизданиями, о современной феноменологии, например французской, говорить даже не приходится. Иными словами, крен в сторону немецких националистических и социалистических теоретиков разного толка - именно современная тенденция, в отличие от инерционного движения издательств, цепляющихся за разного рода "классиков" вроде Канта, Гегеля и Леви-Стросса. В условиях, где любое интеллектуальное издание остается, по сути, уникальным и несерийным, подобный крен, bias, предстает интересным не столько как симптом некоей "опасности", сколько как окошко, открывающееся на принципы функционирования академической и публичной сферы, частью которых является и книгоиздание.
Естественно, есть чисто эмпирические причины для формирования такого рода "тренда", а именно наличие заинтересованных лиц, "толкачей", готовых "сопровождать" издательские проекты, писать послесловия/предисловия, убеждать издательства, выбивать гранты и т.п. Набор издательств достаточно велик - это и "Праксис", некогда делавший ставку на весьма широкий спектр общественно-политических работ, и всем известный "Ad Marginem", и питерский "Владимир Даль", особенно отличившийся в деле популяризации "консервативного", "правого" (а для кого-то нацистского и фашистского) наследия "крупнейших теоретиков" XIX-XX веков. Есть и другие. Конечно, можно - и нужно - было бы проследить и формирование реального спроса на подобную литературу, выяснить, как именно она осваивается академически, и как - не-академически, кто именно ее читает и т.п. Но вряд ли эти данные могут быть доступны - в конце концов, в большинстве случаев мы не имеем даже точных данных по тиражам (издательства часто фальсифицируют такую информацию), а статистика сбыта вообще считается "коммерческой тайной". Так или иначе, "покупательский спрос" остается неясным, потому отсчитывать формирование тренда от читателя тут проблематично. Но, как известно всем, так или иначе занятым в российском интеллектуальном книгоиздании, никогда спрос как таковой не оказывается здесь решающим фактором. Что именно структурируется и что именно делается, когда такие авторы как Шмитт или Юнгер получают солидную академическую поддержку и продвижение?
В последнем "Пушкине" (№2, 2009) Валерий Анашвили (с. 190-191) предположил, что такое массированное издание может быть небезопасным уже потому, что, не встраиваясь в какой бы то ни было местный исследовательский контекст, оно способно задать иную, политическую контекстуализацию, которая "поможет сделать расизм, антисемитизм, стильно-гламурный фашизм, милитаризм вполне пристойными идеями и практиками, вхожими в приличные дома и достойными обсуждения". Всегда может найтись некий наивный читатель, который примет идеи Юнгера as is. Следовательно, пропаганда этих авторов - уже некий "криптофашизм". Не отрицая такую возможность априори, я бы, однако, хотел отметить, что сама по себе она, даже если найдет реализацию, еще ничего не говорит о той структуре распределения академического и не-академического пространства, которая явно формируется в данном "консервативно-националистическом тренде". То есть одно дело - говорить о неких (нравственных, политических и т.п.) последствиях и политически заботится о читателе, и совсем другое дело - понять, почему тренд вообще работает. Но сначала следует внимательнее рассмотреть и этот аргумент, и возражения на него его противников, тем более что не все они хорошо известны.
В самом деле, что мог бы в ответ на аргумент о "фашистской опасности" сделать тот же профессор Александр Фридрихович Филиппов (здесь совершенно спекулятивный), известный "аккомпаниатор" Карла Шмитта и Эрнста Юнгера на отечественной сцене? Да именно что обвинить Анашвили в невежестве и дремучей провинциальности. "Вы говорите “вхожими в приличные дома”, а ведь давно уже все “вошло”. Неужто Вы не знаете, что чуть ли не каждый известный мыслитель конца XX века так или иначе обращался к мысли Шмитта и его друзей или оппонентов? Неужто Вы никогда не читали журнал Telos? Или Агамбена? Или Вы отказываете в праве Шмитту издаваться и читаться так же, как недавно во Франции в таком же праве пытались отказать Хайдеггеру?".
Подобный аргумент повторяется из раза в раз, и, кажется, сам по себе неоспорим. Но существенный момент, который ставит использование данного аргумента под вопрос, заключается в том, что весь тот "контекст", который в современности задает имя "Шмитта" по некоторым причинам остается - здесь и сейчас, в РФ и на русском языке, - за кадром. И это явление вполне типично. Не секрет, что существуют авторы, которые значимы не столько "сами по себе", сколько в результате традиции интерпретации. Например, Ницше начала 60-х во Франции - это, несомненно, уникальное и продуктивное движение, не сводимое ко многим томам "Ницше как такового", и без которого Ницше-многотомник, возможно, не был бы читаем вовсе. Вернее, даже так: философская работа с Ницше возможна только благодаря таким жестким интерпретациям (например Делеза или Клоссовски), из-за которых собственно "аутентичный Ницше", в его собственном значении и тексте, "Ницше как он есть" стал возможным только в карманном издании "Азбуки", читаемом подростками в московском метро. И для создания "события-Ницше" во Франции 60-х, которое и есть момент "философии Ницше", собственно наличие "ПСС Ницше" - вопрос, скорее, вторичный. И хотя, если продолжать пример, некоторые ключевые работы "о Ницше" (или о ком-то другом) издаются и по-русски, отношение к фигуре автора остается как нельзя более классичным: есть Автор, а есть какие-то "ремарки" на полях. Поэтому, например, в том же номере "Пушкина" обсуждение "переводов Ницше" ведется так, словно бы не существовало других, нерусских, переводов этого автора и словно бы эти переводы уже не проработаны, сверхдетерминированы теми или иными интерпретациями, причем именно философскими, а не филологическими (достаточно вспомнить Хайдеггера). Этот момент явно и систематически исключается, дабы каждый раз восстанавливать авторскую инстанцию уникального текста, которая якобы в первую очередь нуждается в уважении и защите.
То же самое и со Шмиттом и прочими. Указание на "значимость" этих авторов, их высокую цитируемость у ведущих авторов (те же Деррида и Агамбен), в значительной степени не только самоопровергается тем, что здесь-то издания формируются именно в прицеле на "классиков" без "ремарок", на исходную "чистоту" (контекст которой ограничен именно непосредственным историческим окружением, а не текстуальной теоретизацией в современности), но и выдает некоторое - намеренное или ненамеренное - непонимание самой функции "автора", особенно в отношении к тем из них, что не могут читаться как учебники или как художественная литература (вспомним аргумент о "художественной силе" Юнгера…), то есть as is. Переводы Шмитта и Юнгера легитимируются "западными образцами", однако такая легитимация пропускает сам способ конструирования Шмитта и Юнгера, выполняющийся сейчас в самих этих образцах, то есть тот факт, что эти авторы радикально отличены от "просто автора", функционируя именно в качестве пункта референций, некоего шкива, который запускает интерпретационную машину, и который бессмыслен в качестве самого себя. Можно сказать, что издание "немецких классиков консерватизма" превратилось в России в своеобразный вариант "современного искусства", в котором некий элемент системы преподносится в качестве объекта поклонения и камлания. Вместо производства автомобилей, отечественные гуманитарии и издатели производят "подушки безопасности", говоря - "смотрите, все их делают". Автопром же, почему-то, при этом не складывается.
Конечно, на это можно было бы ответить тем, что "с чего-то надо начинать!" или "надо сначала издать классику, а потом переходить ко всяким комментариям!". Это, однако, только усугубляет крен. Если уж ставится задача "введения в мировой контекст", совпадающая с эмпирической публикацией того или иного ряда авторов, ничто не мешает с самого начала издавать "классиков" вместе с тем, за счет кого они классики. Иначе это "вхождение" в классику становится бесконечным и самодостаточным, что хорошо известно по той же отечественной традиции феноменологии. Публикация классиков формирует разрыв между ними и тем, куда они должны "вводить", формируя класс профессиональных "интродукторов". Более того, если принять видимую формулировку легитимизации всерьез и буквально (а формулируется она вполне по-просвещенчески: вводя в русское академическое пространство Шмитта, мы вводим себя в некое международное пространство обсуждения важных проблем права и, например, геополитических теорий), параллельное, а не последовательное процессирование публикаций, которого потребовала бы задача введения в актуальный контекст, само требует и совершенно другого: понимания того, что научные тренды, традиции, схемы проблематизаций принципиально выходят за границы "авторского контента" и даже восстановления "исторического контекста" (он-то более или менее дан в "предисловиях", которые как раз и обращены к нему). То есть, чтобы в каком-то месте был возможен Telos и продуктивное, а не начетническое или идеологическое обсуждение Шмитта, в другом, но сообщающемся месте должны существовать, например, классики теории международных отношений, например тот же Роберт Кеохейн с его теорией международных режимов, легко и в то же время продуктивно сопрягающейся/контрастирующей с теорией "номоса" Шмитта.
Иными словами, реконструкция научной сферы, которая легитимирует - в исходном варианте - публикацию "непростых" авторов - требует междисциплинарного взаимодействия и книгоиздания, которые мы не только не наблюдаем, но и представить не можем. Вместо формирования хоть сколько-нибудь внятного и современного контекста, позволяющего работать со Шмиттом так же, как, скажем, с Ницше, мы видим отдельных героев-подвижников, "пробивающих" свои издания, выполненные в форме "памятников мысли" избранным авторам, а в функциональной метафоре - как подушки безопасности, машины к которым читатель должен каким-то образом закупать сам (очевидно тоже за границей). Дело не в том, что "нельзя сделать все сразу", дело в том, что никто и не собирается делать все то, что хотя бы в какой-то мере могло бы научно легитимировать Шмитта и Юнгера, выведя их из пространства образованного двумя гранями - с одной стороны, подвижничеством "экспертов", влюбленных якобы в текст, который им "как родной", и, с другой стороны, - возможностью "злоупотребления" со стороны "неподготовленной публики", которая может, как нам говорят, принять Юнгера за прямое указание к действию. Принципиальная ошибка не в формулировке легитимирующего утверждения, а в его исполнении и практике, которая создает этот разрыв, который, в свою очередь, делает Шмитта или Юнгера авторами "непубличными", издаваемыми чуть ли не из-под полы, в каком-то режиме, который не описывается самой этой легитимацией.
И тут начинается самое интересное. Прямолинейные антифа готовы сказать, что те "толкачи", которые проталкивают "авторов-нацистов" - сами суть нацисты, и их надо поганой метлой гнать со всех постов. В самом деле, что еще предположить, если принять, что ссылки на "западную ученость" - не более чем отговорки? Однако, как мне кажется, гораздо интереснее, если поклонники Шмитта (я по-прежнему говорю о значимых редакторах и комментаторах, а не о неких воображаемых читателях-скинхедах) именно что не-фашисты. В действительности, подобные издательские практики и формируемый ими крен говорят не о камуфлирующей экспрессии "академического криптофашиста" в общественно-приемлемую форму, то есть форму всемирно известного автора Шмитта, а совсем о другом, то есть о том, как функционирует сам этот оборот между деятельностью академика и ее опубличиванием. И это уже вопрос не каких-то отдельных персоналий, а вполне общий.
Декларативная легитимация наукой ("это авторы, на которых ссылаются все современные авторы") в ее местной версии, делающей ставку на "исходные тексты авторов", всегда сопровождается не только отсылкой к нехватке ресурсов (денег, издательств, жизни и т.п.), которые позволили бы "сформировать" контекст, но и выводимую из нее отсылку к тому, что сам "толкач", "эксперт" и "аккомпаниатор" уже "ничего такого", "авторского" в высоком смысле слова, скорее всего, не сделает. Активизм толкача структурирован заранее выписанным удостоверением в собственном бессилии - именно им сопровождается "просвещенческая" инициатива. "Ведь надо хотя бы что-то издать, что-то перевести, тут уж не до своего". В свою очередь, этот момент имеет смысл только в связи с общей логикой академического функционирования "эксперта" и "специалиста", которая сводится к "курированию" своего автора, защите территории и поддержке значимости доверенного (или выбранного) автора, на которого, не дай бог, могут наткнуться не столь осведомленные читатели. В результате каждый такой "значимый" автор формирует некую "черную дыру" - не только для публики (которая вообще выведена за пределы этой логики, и может делать все, что ей хочется - в любом случае эксперт отвечает только кратким "фи"), но и внутри академии. Границы публикаторской активности заданы более жесткими границами академического не-производства, обеспечивающего возможность накопления академического капитала при очевидном отсутствии сколько-нибудь значимой научной коммуникации и действительной реализации научных претензий. Эксперт всегда может сказать: "А какая может быть коммуникация, если Вы не читали последние четверть века лет сто томов Шмитта (Гуссерля, Хайдеггера и т.п.)". Русский гуманитарий имеет, как правило, форму столпника, а вся карьера сводится к перепрыгиванию на столпы все большей высоты.
Но, в таком случае, почему сегодняшняя доминанта - именно "немецкие консервативные мыслители", если описанная схема вполне универсальна, и могла реализоваться даже, смешно сказать, на Деррида или Хабермасе, также нашедших столпников-праведников на территории русского языка? Дело в том, что вся эта условная схема была еще в 90-х лишь одной из тенденций, скорее конкурирующей, будучи, естественно, во многом, следом советских практик (критика буржуазной философии, издание западных авторов и т.п.). По причинам, которые требуют отдельного разговора, она, однако, набрала вес, если не победила до конца. И "юнгеро-шмитты" оказались как раз идеальным материалом для подобной стратегии. Они лучше всего подходят для отечественного гуманитария-куратора. Для развития стратегии авторского курирования/экспертизы Шмитт подходит лучше, чем Хайдеггер. "Ставка", сделанная именно на этих авторов, говорит, в первую очередь не о демонстративной "толерантности" ("мы такие толерантные, что признаем - даже у фашистов была своя правда"), а о декларативной академической смелости, нужной, однако, лишь для того, чтобы еще более замкнуть, оградить отдельную территорию "академического освоения". Если ты занимаешься в российской академии Шмиттом, значит твой академический иммунитет неоспорим. Жестом такого "занятия" говорится следующее: "Ты думаешь, что это всего лишь фашизм, но видишь, этим можно заниматься вполне научно, академически, поэтому ты априори ошибаешься, то есть все это намного сложнее и намного превосходит твое понимание. Ты можешь пересечь границу только после того, как поймешь что к чему, то есть примешь правила игры, которые внутри". А до того - никаких разговоров. Иными словами, Шмитт, в силу своей большей политической ангажированности, парадоксальным образом в российском академическом поле порождает большую степень автономизации и изоляции, нежели Хайдеггер. Эффект весьма интересен: поскольку академия в целом, в своем "авторском" секторе, исповедует практику "не-вовлечения", именно использование политизированных, причем опасно политизированных, авторов позволяет повысить уровень и публичной неприкосновенности, и внутриакадемического престижа.
Что еще более значимо - "смелость" и "глубина", конечно же, тоже вполне "декларативные", поскольку сами они структурно должны быть знаком того, что кому-то "позволили" заниматься опасными и "сложными" авторами. У нас до сих пор "позволяют" писать и читать, даже если никакой инстанции цензуры и позволения не осталось. Ее отсутствие как раз не важно, если структурно взаимодействия идут так, словно бы она существовала. В результате область "академического" изучения распадается на более или менее привилегированные (потому что "опасные, "непростые", "требующие подготовки") участки, отделенные друг от друга, при этом "курирование" отдельного участка как раз и является "работой как таковой", а вовсе не производство какого-то своего продукта, который выходил бы за грани комментирования. Академия же в целом отделяется от публичного признания ее работы, поскольку публика просто не имеет "соответствующей компетенции", чтобы понять, зачем ей нужны "теоретики фашизма". То, что в таком случае публика может читать Юнгера на манер Гитлера, - академию столпников нисколько не волнует. Иными словами, академическая институционализация Шмитта или Юнгера осуществляется здесь для того, чтобы еще раз подчеркнуть непубличный, абсолютно автономный характер "ученого занятия", и, с другой стороны, - создать абсолютно неприступную машину "самоутверждения" отдельного "эксперта".
Во всей этой схеме, которая может объяснить, почему именно выбор "консервативных авторов" способен дать максимальную академическую прибыль, ведь именно он концентрирует все стратегии "курирования автора", есть дополнительный "твист". Некоторое возможное, скорее скрытое даже от субъекта удовольствие, рождающееся из самой "неразличимости", принципиальной непрозрачности - об академическом агенте такого рода мы никогда не можем в такой ситуации сказать, почему "на самом деле" он занимается "юнгерошмиттами" - то ли потому что в душе он фашист, то ли потому что он отважный ученый, готовый работать даже голыми руками с радиоактивными отходами. Академическая конструкция превращает такого агента в вещь в себе, и от такого превращения он вполне способен получать некоторое не совсем пристойное удовольствие: его демонстративные занятия выстроены так, что они всегда содержат некоторую априорно предполагаемую, но оттого лишь еще более закрытую, недоступную сторону, "ядро вещи в себе", в котором академик может делать "все что угодно", не отдавая отчет ни себе, ни коллегам. "Надел", отданный в кормление, может совпасть с самим субъектом, и никто этого не сможет заметить: то есть субъект получает удовольствие не от исполнения своих "глубинных" фашистских и прочих фантазий, а от той фантазии, что он мог бы их исполнить, от того, что "ему можно" ("а все это толерантное, подверженное манипуляциям и промывке мозгов общеевропейское и российское быдло может идти на все четыре стороны"). Именно эта субъективация, экономия удовольствия в конечном счете и поддерживает видимую экономию гуманитарного столпничества: "даже если мне это не интересно, даже если я не фашист, я в этой структуре мог бы, если бы захотел, стать самым настоящим фашистом, и вы были бы не в состоянии это заметить".
Обсценное удовольствие, рождающее внутри академической псевдопрозрачности темное ядро, замещает собой возможные результаты "нормальных практик" и "идеал научной публикации" точно так же, как коррупционные схемы "хозяйствующих академиков" заместили "норму научной работы". И, по большому счету, следовало бы изучить их взаимодействие, рамку, в которой исчезла возможность научной коммуникации. Правда, такое удовольствие по крайней мере является не чем-то реальным, а лишь "необходимым фантазмом", управляющим машинерией, которая, может действовать вполне и без него, но, конечно, не с упорством парового катка.
Вывод из всей этой истории, естественно, не в том, что надо запретить издавать Шмитта или продавать его только в запечатанных черных пакетах. Следует лишь привести декларирующих формулы научной легитимации в соответствие с этими формулами. Но именно это, похоже, разрушит всю систему реальной "академии" и "академического прибавочного удовольствия", на которой как на гидропонике держатся редкие суккуленты немецкой консервативной мысли (и теперь уже - все больше только они). И вовсе не очевидно, что есть кто-то, кто в самой академии способен на "принуждение к адеквации". Так что выбор предстоит сложный.
Дмитрий Кралечкин
Нам говорят: отсюда шаг до нацизма. Это злостный навет. Я знаю историю вопроса. Всё, что я знаю об истории становления нацизма в Германии, прямо опровергает тезис о том, что он возникает в силу чтения работ Юнгера, Шмитта и других людей подобного же рода.
И продолжает: «Но что поделаешь, если столь необходимые и важные для нас немецкие мыслители первой половины XX века иногда позволяли себе излишнюю прямоту?»
У меня только один вопрос к кралечкиным - ГДЕ ГРАМШИ? Гениальный левый мыслитель, что признают, кажется, все. Почему я до сих пор пользуются советским с купюрами изданием "Тюремных тетрадей"?
И одними банальностями, что маоизм чем-то духовно лучше гитлеризма тут, боюсь, не отделаешься...
Конечно, ненавистники "старых консервативных немцев" всё это понимают, даже слишком хорошо - как и то, что противопоставить бескорыстному энтузиазму им нечего.
Франкофоны ближе к левому либерализму и "актуальному искусству", германофилы - к университетской кафедре и правому консерватизму.
"Россия для русских", "Москва для москвичей"? Удивительно, но националисты и почвенники так актуальны сегодня.
В России много издают Юнгера, что то же показатель. Причем подают в апологетическом ключе. Есть в Питере интересное "криптофашисткое" издательство "Владимир Даль".
Почему Брехта и Беньямина днем с огном не найти, зато все полки магазинов заставлены этими ребятами?
а) запрет на обсуждение советского режима как части фашистской идеологии
б) запрет на обсуждение тех элементов сегодняшнего властного дискурса, которые выстраивают идеологи типа Суркова, Иванова, Павловского и Колерова (среди прочих) как носят очевидно фашистский характер.
Заявленная программа политического реализма будет выполнена, или окажется перед фактом фронтального поражения, и тогда нам придется и через десять, и через двадцать лет рассуждать о мировой повестке, Шмитте и других столь же волнующих материях.
