Политические решения периода президентства Дмитрия Медведева выполнялись в определенной весьма интересной и, по всей видимости, структурно не имеющей аналогов политической стилистике. Если кратко их характеризовать, то это решения, основанные на своего рода негативном консенсусе. Это решения, которые принимались так, чтобы в равной мере не устраивать всех игроков, для которых данное решение имело бы значение.
Мир соломоновых решений администрации Медведева нуждается в пристальном анализе. Пожалуй, еще никогда в Росси политика не была до такой степени царством постмодернизма. Даже в сравнении со стилем политики администрации Ельцина, которую аналитики называют "политикой в стиле джаз".
Политические решения Медведева не столько парадоксальны, сколько "параллаксальны", если использовать выражение известного ныне философа-марксиста Славоя Жижека. Их производство становится возможным благодаря специфическому смещению, которое находит "третье решение", но которое не является ни диалектическим выходом, ни некоей "золотой серединой" из возможных вариантов.
На что похожи такие решения? Представим себе шахматную доску. Стандартная процедура предлагает перемещения фигур по клеткам игрового поля в соответствии с определенными заранее правилами. Но что, будет, если смещать не фигуры относительно друг друга и доски, а само игровое поле? Это уже будет не ход белыми или черными, а одно движение, которое резко меняет весь контекст, заставляя обнаруживать все фигуры уже на новых полях, а некоторые из них - за пределами игрового поля. Примерно таковы наиболее яркие решения, характерные для медведевской администрации. Главная черта подобных решений – они не вынужденные, как нынешние решения по трансформации политсистемы, и носят четкий характер одноразовых и полномочных действий, в отличие от программных деклараций, вроде пресловутой модернизации.
Пример подобного решения – расширение Москвы в юго-западном направлении за счет присоединения территорий Московской области, предложенное президентской администрацией весной 2011 года. Очевидно, что оно все-таки как-то призвано решить столичные проблемы. Но как оно найдено? Явно, оно не является компромиссом между переносом столицы и объединением Москвы и области – двумя конкурировавшими в публичном диалоге проектами решения столичных проблем. Ни то – ни другое.
В чьих интересах это решение? Трудно найти тех, кого оно могло бы устраивать – не только полностью, но хотя бы в частностях. Эксперты в один голос говорят, что расширять столицу нужно либо по всему периметру, либо на север или северо-запад, в сторону Ярославля и Петербурга. Жители Подмосковья из присоединяемых территорий явно не довольны изменением статуса и возможной инвазией столичных бизнесов. Москвичи недовольны, поскольку расширение столицы оккупирует их дачные участки. Впрочем, и дачные участки элит окажутся в черте города, а это значит – в перспективе охватывающей застройки и появления новых мешающих инфраструктурных объектов, таких как хайвеи, железные дороги, ЛЭП и т.п. То есть, решение о расширении столицы принято отнюдь не в интересах какой бы то ни было группы давления, но так – чтобы ни одна из потенциальных групп не могла записать это решение себе в актив. Именно поэтому такое решение справедливо. Оно опирается в своей основе на негативный консенсус – оно всех в равной степени не устраивает, и именно поэтому перед таким решением все равны.
Поскольку такое решение уже принято, то возможность иного решения – объединения столицы с областью или перенос столичных функций – оказывается вынесенным за скобки. То есть остальные возможности оказались устранены из оперативного горизонта, а это в свою очередь ретроактивно характеризует решение Медведева именно как решение проблемы, то есть – эффективное решение. За счет чего оно стало возможным? Почему критики умолкли, и ни об объединении столицы и области, ни о переносе функций из города уже нет речи? Да потому, что решение Медведева одновременно переносит столичные функции из Москвы (в "большую Москву") и объединяет область и столицу (пусть пока в рамках вынесенного за МКАД длинного "языка"). Москва оказывается в фокусе параллакса – она удваивается: она одновременно и город без правительства, и город – столица. Возникает новое пространство политического маневра – между двух этих полувиртуальных "столиц".
Другому подобному решению, знаменитому медведевскому "принуждению к миру", мог бы позавидовать сам Лев Давыдович Бронштейн (Троцкий). Его незабвенное "ни войны, ни мира – а штык в землю", оказалось гениальным образом перевернутым: "ни войны, ни мира – а к миру принуждение". И, в отличие от провала Троцкого в 1918 году, решение Медведева сработало.
Действительно, решение Медведева вступить в войну, которую не назвали войной, уникально для российской политической культуры. Технически оно напоминает решение Ельцина о броске десантников в Приштину в 1999-м, однако радикально отличается от последнего как по результатам, так и по структуре решения. Если Ельцин просто "не выдержал" и решил "поучаствовать" в конфликте, что в итоге не привело ровно ни к каким последствиям, то танковый бросок на Гори привел к поражению Грузин.
В Пятидневной войне снова мы видим работу "параллакса" – Россия и воюет, и находится в состоянии мира одновременно. Зависит от точки зрения, которая каждый раз выбирается в соответствии с политическим контекстом. А сам этот контекст расширился за счет возможности маневра между двумя "Россиями" – воюющей и не воюющей.
Решение о принуждении Грузии к миру также обладало и чертами негативного консенсуса. Если не учитывать жителей Южной Осетии, которые исключены из консенсуса, поскольку не являются гражданами России и вне юрисдикции президентской воли, поход на Гори также никого по сути не устраивал. Националисты были недовольны тем, что танки не дошли до Тбилиси, либералы были крайне недовольны тем, что Россия воюет с "молодой демократией", элиты были недовольны потенциально негативными международными последствиями медведевской акции. Все стороны были практически в равной степени недовольны и оказались в итоге не удовлетворены. Тем не менее, в историю медведевского правления, как и в историю России XXI века, Пятидневная война вошла одной из наиболее ярких и наименее противоречивых страниц.
Другое дело, что решения в подобной стилистике, кажется, отнюдь не всегда эффективны in the long run. Ведь "параллаксальные" решения, как и/или решения, основанные на негативном консенсусе – это, зачастую, способ не принять "реальное" решение прямо сейчас, отложить такое решение на будущее. (Причем возможность таких решений все еще задает горизонт будущего, пусть в оперативной глубине давление возможных решений оказалось устранено). Поиск "третьего пути", (не)продуктивное удвоение (параллакс) и негативный консенсус не меняют положение игроков относительно друг друга: никто не усиливается и никто не ослабевает – это одновременно то, что задает возможность такого решения за счет сохранения уже наличного статус-кво, но и его же слабость.
Это знакомая по психоанализу технология "подвешивания", когда необходимое, но болезненное решение непрерывно откладывается. Структура такого откладывания формирует невротический комплекс того, что известно как мазохизм.
Обращает внимание на себя двусмысленная эксклюзивность медведевских решений. Каждое из них – уникально, экземплярно, эксклюзивно. В этом смысле оно наследует политической стилистике ельцинской администрации, а именно волошинским макиавеллистским техникам. Но стандартное политическое решение Медведева эксклюзивно еще и в том смысле, что оно выполняется как политика недопуска к политике. Медведевским решением о расширении Москвы исключены из обсуждения вопроса оказались практически все группы, интересы которых так или иначе затрагиваются. Более того, данное решение не было опосредовано даже органами представительной власти или, что то же самое, партийными структурами. Эти решения принимаются так, чтобы возможности публичного поля по их блокированию оказываются сведенными на нет. Это – сильные решения, но небезопасные.
К примеру, последствия Пятидневной войны "подвесили" статус Южной Осетии, усложнили процесс вступления РФ в ВТО (т.е. "подвесили" статус самой РФ относительно этой международной организации). Таким образом, принуждение Грузии к миру оказалось эффективным решением югоосетинской проблемы, но только за счет эффектного откладывания ее на будущее.
То же самое касается и решения о расширении столицы. Очевидно, что медведевская "большая Москва" – это лишь фрагмент реально существующей большой Москвы, и данное решение президента является даже не половинчатым, а принятым на 0,25% глубины. При этом развитие "большой Москвы" уже в ближайшей перспективе сведет на нет иллюзорные преимущества переноса правительства за МКАД, поставив Москву вновь перед теми же самыми проблемами, что и к началу 2011 года.
Итак, медведевские политические решения вырабатываются на основе негативного консенсуса (1), за счет чего сохраняется элитистский тип политики (2), при этом объект, относительно которого принимается решение, своего рода удваивается, попадает в фокус "параллакса" (3), а между этими удвоениями возникает продуктивное пространство политического маневра (4).
Тем не менее, такие решения носят часто лишь характер тактический (5) и в стратегической перспективе власть снова столкнется с этой же проблемой даже не в измененном виде; кроме того недостаток публичности (6) требует от власти, принимающей подобные решения, либо немедленного позитивного эффекта (что получилось в Пятидневной войне, но не вышло ни со "Сколково", ни с "большой Москвой") для автолегитимации, либо высокого социального авторитета (что в случае с Медведевым не наблюдалось никогда). Это, в свою очередь, ставит власть, принимающую решения типа медведевских, каждый раз на грань вызова, чреватого политическими кризисами, ставкой в которых будет уже не только правящий статус тех или иных персон.
Таким образом, медведевская политическая стилистика эффективна в кризисной ситуации и условиях высокой политической динамики, однако она не решает проблемы и не отвечает на вызовы, но переводит их в режим отложенных решений. Мир решений Медведева эффективен тактически, но не стратегически.
Традиционная путинская стилистика политических решений реализовывалась в двух режимах: первый – условное "каждому – свое", второй – ограниченный консенсус. Типичным примером решения второго типа является создание инклюзивной анти-партии "Единая Россия", одновременным эффектом которого стала так называемая внесистемная оппозиция. Дело Ходорковского – пример такой же политики, которая выражалась в поиске ограниченного консенсуса среди представителей крупного капитала.
Модель ограниченного консенсуса предполагает учет интересов большинства сторон, при понимании того факта, что полный консенсус принципиально невозможен – всегда будет оставаться исключенная сторона, чьи интересы не будут представлены в решении. Исключение – это плата за инклюзивность решения. Такова вкратце модель путинской справедливости. Основная проблема ограниченного консенсуса состоит в том, что он легко вырождается в сговор против меньшинства. С другой стороны, позиция исключенного меньшинства может быть эффективно симулирована со стороны ложных представителей исключенных. Большинство политических проблем, доставшихся в наследство медведевской администрации, состояло именно в том, что за десятилетие путинского правления накопилось достаточно большое число таких исключенных позиций, место которых занимали профессиональные "политически-исключенные".
Путинская стилистика в режиме "каждому – свое" реализуется тогда, когда есть возможность преодолеть ограничения консенсуса и решить проблемы более-менее общие для всех за счет выделения специфических точек удовлетворения политического желания. Таким примером является блестяще проведенная антикризисная политика путинского правительства в период 2008-2010 годов. Тотальность общества была разделена на кластеры, каждому из которых применялась своя политика для преодоления кризисных явлений: пенсионерам повышались пенсии, для среднего класса спасались банки, для рабочих сохранялись рабочие места на дотируемых, либо спасаемых за счет госзаказа предприятиях, для крупного капитала предоставлялись кредиты и так далее.
И режим ограниченного консенсуса, и путинские "политики идентичностей" ("каждому - свое") отличаются от типичных решений медведевской администрации принципиальным наличием публичного компонента. Публичность конститутивна как для консенсуса, пусть ограниченного, так и для политики идентичностей, которые отстаивают свое право на те или иные ресурсы в рамках определенным образом конфигурированного, но все-таки в существенной мере публичного пространства. Казалось бы работа со средами (стратами, ресурсными группами и т.п.) отрицает публичность, поскольку дефрагментирует необходимую для публичного пространства однородность поля решений в сторону узких интересов, тем не менее публичность путинского типа восстанавливается именно в момент решения, поскольку путинская "справедливость" требует признания за счет консенсуса, пусть и ограниченного. Даже "запирание политики" при Путине проводится именно политическими средствами (доминирующей партией при сохраняющейся многопартийности и формально действующих политических институтах). Этот видимый демократизм составляет существенно важную роль для легитимации политических решений путинской администрации.
Персональная менеджериальная позитивная история лидера-Путина как справедливого арбитра так же становится инструментом легитимации политических решений в глазах групп интересов. При этом на саму фигуру лидера переносятся качества его решений – Путин сам стал формой консенсуса и не нуждался уже, в поздний период правления, в том, чтобы разворачивать всю машинерию политических решений в полный рост.
Тем не менее, и здесь путинский тип политики подстерегают опасности. Во-первых, это опасности "размножения групп" – общественная динамика может выбрасывать на поверхность новые группы с новыми запросами, характер которых может серьезно отличаться от старых групп интересов. При этом формула запроса этих новых "летучих" групп может быть непрозрачной (в том числе и для них самих). Неясно, каким образом эти группы можно включать в консенсусную модель и что для этих групп является собственно "своим", в отношении которого необходимо предпринимать те или иные действия.
Забавно, что технологи "большого правительства" (big government – BG), ныне декларируемые Медведевым, могут быть вполне совместимы с путинскими стилистиками, но никак не собственно медведевскими.
Кстати, медведевское BG никакого отношения к неолиберальному жупелу "большого правительства" не имеет. Это не бюрократический орган по распределению средств, изъятых из финансовых спекуляций, а хаб социальных статусов. BG в той социально-политической теории, которую воспринял Медведев, выполняет функции согласования интересов различных социальных групп. И чем большее число этих групп оказывается вовлечено в обсуждение, тем (1) более инклюзивным, а значит эффективным, оказывается решение и (2) тем больше возможностей для манипуляции интересами групп. Формально BG решает вопрос по вовлечению групп в перманентно меняющийся общественный договор, на деле же BG блокирует политику, но уже иными средствами. Политика стандартного типа возникает в горизонте социальной солидарности и противопоставления общественного интереса групповому. Здесь же, в BG медведевского типа (навеянного шмиттерианским неоконсерватизмом и консоциализмом Лейпхарта, разработанным для стран третьего мира и относительно эффективно себя показавшим в процессах демократизации Латинской Америки), политика снова запирается на систему согласования интересов, которая может не всегда иметь отчетливо выраженный публичный характер или не транслироваться в некую равнодействующую национального интереса (который до поры выражала правящая партия "Единая Россия").
Именно потому, что BG требует инклюзивности и работе с каждой социально-лоббистской группой, путинская стилистика ограниченного консенсуса и "политики идентичностей" ("каждому – свое") подходит куда лучше, чем стандартная модель медведевского решения, сохраняющая чрезмерную дистанцию между принятием решений и заинтересованными группами, а также испытывающая на сегодня очевидный дефицит легитимации.
В условиях низкоэффективного парламентаризма и при условии создания инструментов реального согласования интересов социальных групп, снова востребуется путинская стилистика принятия решений (в образах арбитра и главы собеса, но никак не в виде лидера. Лидером Путин никогда и не был, поскольку никуда не "вел". Скорее уж Путин 1.0 – это был лидер-на-завалинке, который первые 10 лет просто решил посидеть на дорожку). Вопрос только в том, каким образом в РФ можно выстроить систему такого согласования, которая могла бы учитывать нарастающую динамику общества и его усложняющийся характер с учетом того, что в стране нет длительной и устойчивой традиции корпоративного представительства. Для неокорпоративистской же России возвращение Путина и практики его политических решений стало бы очевидным благом.
Вячеслав ДАНИЛОВ
К примеру, говорится, что конкуренция – нерв демократии, она усиливает мощь государства.
Алексей Чадаев: Путин предлагает в качестве мотива голосовать за себя свои прошлые подвиги и нынешний авторитет, а от него просят образа будущего. Но единственное, что он пока может предложить и предлагает – это повторение настоящего.
