Название романа Александра Дюма уже бесчисленное время использовалось для заголовков юбилейных текстов по самым разным поводам, но сейчас, когда речь идет о годовщине событий 1989 года, трудно избежать соблазна воспользоваться им в очередной раз. Дело в том, что 20 лет действительно очень важный срок. С одной стороны это дистанция, которая делает прошедшие события - историческими. Выросло и вступило во взрослую жизнь поколение, этого не заставшее, поколение, знающее данный сюжет из книг, учебников и документальных фильмов. С другой стороны, это дистанция вполне в пределах человеческой жизни, когда участники событий все еще активны и многие даже относительно молоды. Иными словами, еще наша жизнь, но уже история.
Однако все-таки что же произошло в 1989 году, юбилей чего мы отмечаем? Самое точное описание случившегося - крушение советского блока в Восточной Европе. В СССР система, основанная на "коммунистической идеологии", просуществует еще три года, но после тех событий было более или менее ясно, что она обречена.
События 1989 года можно описать не только в категориях обретения независимости Восточной Европой - по отношению к СССР. Бывшие "братские страны", покинув созданные под гегемонией СССР Варшавский договор и Совет Экономической Взаимопомощи, довольно быстро присоединились к западноевропейским институтам и НАТО, и сегодня у многих в самих этих государствах возникает вопрос, о том, насколько их теперь можно считать самостоятельными. Но в любом случае, процесс смены хозяина предполагает мгновения свободы. Так было и двадцать лет назад - в Польше, Венгрии, Восточной Германии. Ощущение свободы было обманчивым, но оно было реальным для того момента.
Другая формулировка событий 1989 года это - завоевание демократии. В формальном плане - факт очевидный. Все демократические процедуры в странах Восточной Европы были введены по западному образцу и, что самое существенное, добросовестно соблюдаются. Процедуры, увы, не всегда предполагают соответствующее содержание. Сразу же вспоминается дискуссия, начавшаяся еще во времена Великой Французской революции, - может ли быть демократическая политика, без соблюдения формальных демократических процедур. Ответ, по итогам истории двух столетий будет скорее отрицательным. Несоблюдение процедур и правил (свобода печати, многопартийные соревновательные выборы и т.д. и т.п.) рано или поздно ведет к торжеству авторитарной политический практики, которая в свою очередь на определенном этапе изменяет и социальное содержание власти - она незаметно меняет "хозяина". Однако опыт Восточной Европы (как, впрочем, и опыт Латинской Америки или многих стран Африки, как и опыт постсоветского пространства) учит, что процедуры сами по себе - не заполненные реальной жизнью, полноценной политической практикой, не закрепленные на уровне повседневного гражданского участия населения в принятии решений - не равноценны демократии.
Кстати, о революции. Этот термин к событиям 1989 года тоже прилагался, причем, по-своему, убедительно. Массы были на улицах, власть менялась под давлением низов, одна политическая система сменялась другой. Это вполне соответствует политологическому определению "политической революции". Но не более того. Ибо социальная революция имеет определенные параметры и определенную динамику, которой здесь не было и в помине. Смысл революции не в смене элиты или в том, что правящая группировка трансформируется, обретая новый способ оправдания своего господства, даже новый способ присвоения прибавочного продукта (как учит политическая экономия). Смысл революции состоит в расширении социальной базы политической и экономической власти, в том, что классы, ранее отстраненные от господствующих позиций в обществе, обретают новое значение. Собственно поэтому революция - не акт, а процесс, череда перемен и, нередко, переворотов, когда одни режимы и правительства сменяются другими, когда давление снизу вынуждает правящие группировки уступать свои позиции. И, разумеется, в марксистской, левой, даже леволиберальной традиции революция связывается с понятием прогресса, социального прогресса. Речь, естественно, не о том, какой порядок с нашей точки зрения "лучше". Социальный прогресс вполне измеряем в конкретных категориях - расширение доступа народа к образованию и собственности, к здравоохранению и другим социальным благам и большее равенство в распределении общественного дохода. Можно, конечно, отрицать социальный прогресс как таковой или считать его выдумкой наивных людей XIX века. Но других критериев социального прогресса никто пока не придумал.
С точки зрения этих критериев 1989 год был в лучшем случае "революцией наизнанку", поскольку имел своим итогом как раз регресс. И не только объективно, по итогам. Ибо идеология перемен в очень большой степени была нацелена - по меньшей мере, если мы говорим о сознании лидеров - на демонтаж тех социальных преобразований, которые на протяжении ХХ века однозначно связывались с понятием прогресса.
Однако даже термин "революция наизнанку" будет неверен. Ибо массы были очень быстро и технично убраны и с улиц и из политического процесса в целом. В этом смысле, если в 1989 году в Восточной Европе и был некий революционный потенциал, то он был очень успешно и эффективно подавлен элитами.
Что же остается в остатке? Переворот при участии и, несомненно, при поддержке масс. Что, безусловно, делает его "демократическим" в самом точном смысле слова - демос принял в нем посильное участие, даже если задним числом и начал сомневаться в правильности своего выбора. Между тем, как и в рамках тоталитарного режима, новые демократии однозначно строились на принципе необратимости основных социальных и экономических перемен: свободно выбирая политиков, граждане не получают возможность выбирать или даже корректировать систему в которой они живут. Это значит, что, несмотря на вполне добросовестное соблюдение демократических процедур, система не может быть сменена ничем иным, кроме как новой революцией. Даже если она будет ненасильственной и "бархатной", это все равно может быть только революция, ставящая под вопрос сложившиеся правила и институты.
Главным итогом 1989 года в Европе было именно торжество новой системы. Капитализма. Каковы бы ни были надежды и иллюзии людей, вышедших на улицы Восточной Европы той осенью, сколько бы ни было левых и социалистов среди организаторов демонстраций (а их было очень не мало, особенно в Восточной Германии), объективный смысл событий был именно таков: переход к капитализму.
Система восторжествовала. Она устранила с исторической арены единственную "реальную" альтернативу в виде советского бюрократического порядка. Только это был отнюдь не конец истории. К огорчению победителей история продолжается.
