Паника, вызванная крушением бирж и падением производства, улеглась. А надежды на то, что все это скоро кончится и все вновь вернется в привычную колею, оказались неоправданными. Общество и мир привыкают жить с кризисом и в кризисе. Журналисты уже перестали смаковать дурные новости и, вместе с политиками, старательно высматривают хорошие. Они есть, но их недостаточно, чтобы создать "тенденцию". Публику, ожидающую подтверждения тезиса о предстоящем экономическом подъеме, держат на голодном пайке.
Экономисты старательно высчитывают среднестатистические данные о том, сколько времени обычно продолжаются подобные кризисы. Не могут же они, в самом деле, длиться бесконечно. Значит, надо только уточнить срок, в течение которого следует потерпеть. Срок почему-то оказывается более долгим, нежели планировалось, но надо только слегка скорректировать прогноз.
Не хотят понимать ни политики, ни журналисты, ни экономические аналитики очень простого факта: проблема не в преодолении пресловутой "рецессии" - очередное английское словечко, за последний год прочно залезшее в русский язык. Проблема в том, что к старому хозяйственному порядку возврата уже не будет. И выход из кризиса не наступает просто потому, что его пока нет. Его еще предстоит найти.
Идеологические структуры оказались существенно прочнее экономических. Действующие лица глобальной драмы продолжают мыслить теми же категориями, что и два-три года назад, а потому и не могут предложить средств, совершить поступков, которые на практике открывали бы перед миром новые перспективы. Отчаянно обсуждают финансовую надстройку мировой экономики, не отдавая себе отчета, что ее развал - лишь следствие тектонических сдвигов, давно разрушивших фундамент.Кризис мирового хозяйственного порядка сводится к исчерпанию потенциала развития крупных корпораций. Эти корпорации контролируют основные товарные потоки и производственную деятельность. Они слишком велики, чтобы разориться (too big to fail). Они могут накапливать промахи и ошибки годами, не корректируя своей политики или корректируя ее неэффективно. И даже экономический крах, порожденный совокупными результатами их деятельности, не меняет ничего. Правительства оказываются перед выбором: спасать компании или допустить катастрофу? Если компании будут спасены, это означает поощрение неэффективности и коррупции, закрепление и углубление тех негативных тенденций, которые уже привели к нынешним проблемам. Иными словами, ничего решено не будет, станет в долгосрочной перспективе только хуже. Но допустить разорение, банкротство и закрытие корпораций такого масштаба это значит довести дело до настоящей социально-экономической катастрофы, которая поставит под вопрос сам капиталистический порядок.
Соответственно, вся конкурентная модель, на которой построена теория свободного рынка, полностью теряет смысл. Рынок требует наказания за неэффективность. Но на практике это наказание либо не следует, либо может последовать в такой форме, что приведет к немедленному уничтожению самого рынка.
В 1990-е годы сингапурский экономист Мартин Хор, произведя некоторые математические вычисления, показал, что модель, описанная Адамом Смитом в современной экономике невозможна: игроков конкурентного рынка слишком мало и они слишком хорошо информированы друг о друге, чтобы можно было всерьез верить в фантазии про "невидимую руку". Модель Смита требует наличия нескольких сот независимых друг от друга товаропроизводителей, поставляющих одновременно один и тот же товар на один и тот же рынок. Такая ситуация ушла в прошлое уже в конце
XIX века, когда концентрация капитала и производства, новые технологии и массовое потребление навсегда покончили с экономикой мелких лавочников. И тот мелкий бизнес, о котором с восторгом пишут либеральные романтики, в новые времена не имеет ничего общего с тем, каким он был прежде: большая часть мелких и средних компаний на самом деле входят в торгово-производственные цепочки крупных корпораций и вполне ими контролируются. А форму независимого бизнеса они сохраняют лишь потому, что крупным компаниям так дешевле - экономят на страховках, налогах и заработной плате, уровень эксплуатации на таких мелких предприятиях выше, хозяева эксплуатируют самих себя не меньше, чем своих рабочих, а корпорации эксплуатируют хозяев.Рынок, конечно, существует. Но этот рынок совершенно не свободный и не конкурентный. Он просто не может быть иным, кроме как монополистическим или олигополистическим.
Так что дерегулирование, меры по "освобождению рынка", уход государства из экономики никоим образом развитию конкуренции не способствовали и не могли способствовать, просто потому, что нельзя воскресить мертвого. Весь смысл происходившего состоял в раскрепощении крупных корпораций - таких же бюрократических и неэффективных вертикальных структур, каковыми являются современные государства, только неподконтрольных публике и не контролируемых с помощью демократических процедур, более закрытых и более авторитарных. Иными словами, то, что нам продавали под этикеткой "торжества либерализма", на деле представляло собой демонтаж демократии.
Либерализм был необходим именно потому, что помогал продать публике именно этот товар, представить свертывание свободы в качестве ее распространения, обосновать авторитарную практику в категориях демократизации. Но беда в том, что сами идеологи и, хуже того, политики с бизнесменами начинали верить в собственную пропаганду, теряя ориентацию в действительности. Что опять же готовило почву для кризиса.
Другим мифом неолиберализма конца ХХ века была "слабость государства". Сравнивая бюджеты правительств с доходами транснациональных компаний, идеологи радостно заявляли, что государство теряет не только экономическое, но и политическое значение, утрачивает рычаги, с помощью которых оно могло бы воздействовать на хозяйственные процессы, даже если бы того захотело. Однако стоило разразиться кризису, как корпоративные элиты, обнаружив зияющие дыры в своих бюджетах, бросились к правительственным чиновникам, у которых как раз деньги обнаружились. Причина проста - государство гораздо меньше зависит от рынка и от потребительского спроса. Оно имеет собственные источники дохода и методы его получения, позволяющие ему сохранять относительную стабильность в годы "тощих коров". До известных пределов, конечно. Но все-таки именно это различие определяет фундаментальное значение государства для стабильности капитализма.
Государство возвращается в экономику, следуя отчаянным призывам тех самых сил, которые несколько лет назад настаивали на полном устранении правительственного регулирования. Другое дело, что теперь, по прошествии 30 лет неолиберальных реформ в глобальном масштабе нет ни кадров, ни структур, ни идей, необходимых, чтобы сделать подобное вмешательство эффективным и целесообразным. Иными словами, придется радикально менять само государство, перестраивая его бюрократическую и политическую машину. К этому пока никто не готов приступить - отсюда и затягивание кризиса, неспособность существующих на сегодня элит предложить новую стратегию.
Либеральная модель, доведенная до абсурда в экономической системе, организованной в интересах крупных монополий, потерпела закономерный крах. Эпоха закончилась. Случилось то, что еще десятилетие назад предсказывал американский социолог Иммануил Валлерстайн в книге "После либерализма".
Перефразируя Валлерстайна, можно подвести невеселый итог. Вполне возможно, что нынешний кризис это еще далеко не конец капитализма. По крайней мере, в глобальном масштабе. А вот либерализму безусловно - конец.
