С уходом Егора Гайдара обозначился конец двухсотлетней революционно-демократической традиции в России.
Возвещенная в самом начале хрестоматийной книгой Радищева, она к концу шестидесятых годов XX века либо начала иссякать, либо, что почти то же самое, превращаться в политизированную блажь в духе Сахарова. "Революционным" из перспективы этой традиции было отношение к России как оплоту косности и предрассудков, вечно варварской, азиатской и чиновничьей стране. По прошествии времени видно, что никто не сделал для консервации российской цивилизации так много, как революционеры. "Демократической" доктриной, объединявшей революционных демократов двух веков, включая Ленина и Керенского, цементировало подспудное представление о том, что вопрос о благе народа неизбежно решается без участия самого народа.
Гайдар был не столько экономистом, сколько поэтом вековой отсталости и коррупционной имперскости России, которым он объявлял войну, но которые в действительности определяли систему координат его мира. Устои, без которых Гайдар, как и другие революционеры-демократы, не могли обойтись. Не могли обойтись и воспроизводили насколько хватит сил. Скажу больше: историческая роль Гайдара целиком измеряется превращением коррупции и отставания в центральные фигуры постсоветского новояза. Его политическая стратегия основывалась на том, же приеме, которым безупречно владел академик Сахаров - он был за политику, понятую как тщательное прятание фиги в карман, как бесконечная фронда и как публичное одиночество.
То была предельно риторизированная политика - риторические фигуры играли в ней роль ветряных мельниц, с которыми надлежало сразиться, и которые нужно было победить. И по сей день держатели контрольного пакета акций верховной власти говорят и думают о России на том языке, который предложил им Гайдар - за русскими березками им по-прежнему мерещится имперский зиккурат, возведенный на тухлой и хлюпкой хляби. Как ни крутись, все стежки-дорожки ведут только к нему, а значит прямиком в раздольное обетованное болото. Повторю - это такая фигура речи, такая ментальная структура, которая стальной арматурой стягивает не только бедные головы постсоветских россиянцев, но и весь каркас дивного нового мира, возникшего после краха СССР.
Революционно-демократический дискурс претерпевал множество трансформаций: его совершенствовали анархисты и народники, реформировали социал-демократы, обращали в средоточие собственной деятельности большевики. Далее в 37-м году революционно-демократический дискурс кровавыми чернилами редактировал товарищ Сталин. Потом с непосредственностью токаря, колдующего над болванкой, его рихтовал Хрущев и дети XX съезда. В эпоху перестройки дети XX съезда вновь оказались у власти и сделали нечто противоположное тому, что делали большевики (а сам большевизм стал худшим политическим ругательством). "Революционными" стали разговоры об эволюции, "демократической" явилась борьба с советской властью, то есть с самими принципами политической мобильности народа (сегодня ясно, что многократно проклятая шестидесятниками номенклатурная система была, конечно, много ближе к народовластию, чем нынешнее государство-корпорация).
Гайдар добавил к этому серию экономических и политических открытий: "рынок достаточно просто разрешить", экономическая инициатива равносильна гражданской активности, федерация без империи, советская экономика является "самоедской", номенклатура - главный враг, рынок все расставит по своим местам, минимизация государства равносильна демократии и прочее. При этом было бы неверно говорить о том, что Гайдар выступил простым контрагентом бюрократии, решившейся не конвертацию своих политических возможностей в экономические авуары.
Бюрократия справилась бы с этой задачей и без Гайдара. Гайдаровская роль в истории состоит в том, что он стал "самосознанием" тех, кто превратил власть в собственность, персонифицированным смыслом самой возможности собственнического отношения к власти (этого отношения при всех своих недостатках была лишена советская номенклатура). Позаимствовав у Маркса тезис о бюрократии как собственнике властных ресурсов, Гайдар превратил критику формирующейся бюрократической собственности на власть в нечто среднее между моральным осуждением и констатацией неизбежности.
Гайдар соединял пафос рассуждений моральных непреложностей с анализом экономических детерминаций, он произвел сращение почти религиозной проповеди "действия исторических механизмов" со статусом экономической теории как незапятнанного объекта научной веры. Гайдаровская почти алхимическая возгонка экономики из науки в мораль позволила экономистам сохранить свой статус официальных поставщиков смысла в "коридоры власти" (несмотря на банкротство официального марксизма и очевидные неудачи реформ 90-х годов).
Гайдар был теоретиком "переходных обществ", в число которых он включал любое новоевропейское/капиталистическое общественное образование. Переходность и процессивность были для него свидетельством витальности: переиначив марксов образ крота истории, Гайдар любил рассуждать о том, что "жизнь все расставит по своим местам". Помимо очевидного филистерства этой фразы, бросалось в глаза сочетание произвольности и неотвратимости, ставшее символом ельцинской политики. Политика как воплощение "естественности" исторического процесса стала способом и приметой реконструкции модернистского мифа о "естественном человеке", жизнь которого в капиталистическую эпоху началась с чистого листа. Однако если западноевропейский капитализм сделал этот миф условием пробуждения предпринимательской воли, то в наших палестинах он лишь стал обрамлением политического перераспределения собственности внутри новой генерации номенклатуры.
Гайдаровская стратегия сделалась не столько "рыночным большевизмом", как пишет об этом Наоми Кляйн, а большевизмом, сведенным к абсурду.
Состояние абсурда надежно гарантируется превращением рынка в условие самореализации и свободы, а, следовательно, в моральный регулятив. Отождествив рынок и свободу, Гайдар одной рукой лишил свободу гражданско-политического изменения, а другой - противопоставил ее государству. Неудивительно, что итогом реформ Гайдара стали не столько экономические последствия, сколько политические - массовое отлучение от политики привело к исчезновению народа как политического субъекта и одновременному воцарению фантазмов народного сознания. Одним из таких фантазмов - в одном ряду с "Михаилом Меченым" и "злым бисом Чубайсом" - стал инфернальный Гайдар, наделенный вселенской злокозненностью и бессмертием.
Внезапно оторвавшийся тромб разрушил этот фантазм. Однако тромб не коснулся причин его возникновения. Причины, породившие фантазматический образ, остались в неприкосновенности. Они долго еще будут определять контекст гайдаровской жизни после смерти.
