Проблема субъектности - это проблема отождествления себя со своей мыслью. И именно неоинтеллигенты первые, кто с мыслью отождествлять себя не хотят. Не по "недомыслию", а в силу специфической осведомлённости - знания о том, что мысль "ничего не решает", "ничего не значит". Вывода, сделанного с высот профессиональных компетенций. К примеру, компетенций медийных. (А сегодня, вы же понимаете, каждая трещотка на фэйсбуке - "сама себе медиа").
При этом именно неоинтиллигентами в избытке производится огромное кол-во медийных мыслеформ, готовых полуфабрикатов мысли, дающих замечательную возможность перестать воспринимать её как деятельность, но только как "продукт". То есть неоинтеллигент определяется, во-первых, исходя из того, что относится к мышлению как ремесленник ("делает мысль"), во-вторых, судя по тому, что производит её не для себя, а для других - для кого как филигранную компьютерную детальку, а для кого - и как шлакоблок.
Отсюда принципиально ложное представление неоинтеллигента о собственной значимости, и отношение к мысли как мёртвому грузу. И не просто мёртвому грузу, а игрушке для плебеев, не понимающих, что "мысли-то никакой не существует", "это мы всё для вас произвели-придумали". Неудивительно, что неоинтеллигенты порождают хипстеров, которые принимают полуфабрикатные дары своих "пап" за личный творческий вклад.
Далее по пунктам.
Первое. Лицом "неоинтеллигенции" являются представители новых культурных и медийных сред. Проще говоря, коллективный "лошак".
Второе. Осмысление осмыслению - рознь. Есть те, кто потребляет смыслы, есть те, кто их производит. Советская интеллигенция предполагала принципиальное стирание границы. Отсюда и всё последующее, включая хипстеров. Так вот, неоинтеллигенция - это культуртрегерский слой, а не культурпроизводящий слой. Она в наибольшей степени заинтересована в консервации всяческой "отсталости", чтобы играть роль вечного переводчика и перевозчика вечных ценностей "оттуда - сюда". И в этом качестве, она наиболее антизападнический слой, поскольку перевод мешает как коммуникации с условным "Западом", так и открытию/ревизии нашего с ним (не)сходства.
Третье. Неоинтеллигенция организует себя вокруг попытки консолидации частной жизни в общественную - от кухонных разговоров "интимничания о проклятом государстве", до гей-парада как превращений интимных предпочтений в фактор политики. Неоинтеллигенция, таким образом, занимает передовой край борьбы за распространение сферы и методик влияния полицейского государства. Парадокс в том, что полицейское государство утверждается псевдокритиками полицейского государства, которые не понимают (или делающими вид, что не понимают), в чём этого государства суть. А суть она в том, чтобы любые частные аспекты жизни, в частности, idios logos рассматривать как эманации государственной инфраструктуры.
Существование интеллигенции совпадает со своего рода фашизацией Фуко и его критикой викторианства как ханжества. Ханжа притворен в частной жизни, относясь к ней как к предмету двойных стандартов: что позволено мне - не позволено соседу. Однако именно это позволяет ему не быть воплощением полицейского государства хотя бы для себя самого. Не интериоризовывать запрет, но и не нуждаться каких-либо "послаблениях".
Неоинтеллигенция лишена ханжества, но это делает её агентом полицейского государства, то есть государственным органом, а значит органом по надзору за самой собой. Вполне возможно, отсутствие ханжества вообще делает агентом полицейского государства, но об этом нужно рассуждать отдельно...
