Я не был в Питере чуть более двух лет и за это время город изменился. Во-первых, стал более ухоженным - в том числе и в смысле очередного слоя косметики на фасадах домов. Во-вторых - более свободным, много свободнее Москвы.
Центр Питера не - место, а среда. А среда является местом только в одном смысле - она делает возможным брожение. Брожение как процесс, одаривающий нас алкоголем и хлебом. Но еще и брожение как тусовка, гульбарий, фланирование, все, что предполагает возможность "слонятся без дела", "хождения вокруг да около" и т.д. и т.п. Питерский центр теперь не место, а состояние движухи, которая и есть такое состояние, которое выплескивается из себя, словно море из берегов в момент прилива.
Я ехал на поезде в качестве гостя. Чтобы успеть, нужно было встать не позже половины восьмого, что далось мне с какой-то хулиганской легкостью - ап, и все, ты уже на вокзале. Возможно, дело в наложении распорядков - университетского и нового, "командировочного". Собственно, наложение и конфликт распорядков и есть свобода (которая, как мы помним, лучше "нешвабоды"). Поезд был вполне, но не скоростной стреловидный "Сименс", сама идея которого греет даже саму промерзшую душу, если она не лишена ощущения инженерной красоты.
Народ в поезде был партейный, а не медийный (медийщики укатили на свой "Медиафорум" днем раньше). Я встречал партейцев, разодетых в боярские котиковые пальтишки, яркой курточкой цвета взбесившегося - и кто его выбесил? - лимона (такой цвет во времена моего детства, когда дутые курточки тоже были в моде, применялся исключительно как вставка-маркер, "чтобы детишки не потерялись").
Курточка действовала как флажки на волков, и в сидячем купе на 6 мест я через некоторое время оказался в благословенном одиночестве. Впрочем, это одиночество было вскоре нарушено парой сослуживцев новой генерации, сбежавших от говорливой соседки.
Московские пригороды унылы, въезд в город - непристоен. Однако любая непристойность явление приходящее и вкусовое, ибо и к ней в порнографическую эпоху привыкаешь даже быстрее, чем ко всему остальному. Доехали мы быстро, проехав отмеренное расстояние между Питером и Москвой даже быстрее положенного (не исключено, это тоже веяние медведевской модернизации).
Сошедши на перрон, я обнаружил, что путешествовал вместе с космонавтом Леоновым, одетым (видимо, с целью конспирации) в шапочку а'ля Шерлок Холмс (такие продаются как сувенир в шоп на Бейкер-стрит 221 Б). Конспирация не удалась, ибо на выходе из вокзала Леонов оказался облеплен почитателями, желающими сфотографироваться на его фоне.
Партийцы были упакованы в чемоданного вида автобусы, к ним примкнул и Борис Межуев, имевший вид мрачновато-серьезный, прикинутый в серое лицо и темную куртку, которые приличествовали моменту. Я был рад Межуеву и даже предложил забронированный на меня номер в "Англетере". (Впоследствии выяснилось, что в "Англетере" поселилась Маша Сергеева, ох как тоскующая, видать, по Есенину, а бежать за комсомолом никогда не было моим хобби - я и сам себе комсомол).
Межуев, видимо, думал точно так же, поэтому вежливо отказался. Я в ответ откланялся - любой приезд в невский город мне сподручней начинать с прогулки по Невскому. От "Англетера" я мысленно отказался и направился к квартире в самом начале канала Грибоедова с роскошным видом на Спас на Крови (не окно, а живописное произведение).
Квартира находилась в доме, который всегда казался мне флигелем Русского музея, третий этаж дома с высоченными потолками, превращенная в отдельную жилплощадь часть коммуналки, холостяцкая студия с наборным паркетом, белым кухонными гарнитуром и антикварной люстрой. Шик 90-х, ныне слегка пообветрившийся, но только приобретший за счет этого больше респектабельности. В общем, квартира меня устроила и я в ней устроился (кто там говорил, что в жизни нельзя устраиваться? а что, интересно, написал был Хайдеггер, если бы смотрел не на небесную парусину, а на спасовые маковки с головками?).
Дальше - пренебрежем хронологией. Я пообещал себе никогда не писать в стиле твиттер и не намерен это обещание нарушать. Хронология учит воспринимать время через причинно-следственные связи, а в моем путешествии для них почти нет места, ибо оно всеж-таки событие, а событие взламывает причинно-следственные связи, как пролетариат оковы.
Заметим в конце хронологического повествования, что вскоре после торжественного размещения я посетил Казанский собор и наткнулся на удивительную икону святителя Пантелеймона. По законам диахронических драм - это был момент катарсиса: возможно, ради этого я в Питер и ездил. Однако катарсис наступил не в конце, а в начале путешествия, что дает мне право с легкостью суммировать остальные впечатления в алфавитном порядке.
Итак, начнем с "А". Архитектура. Старый город практически не пострадал, даже приобрел - мне попалось несколько вполне приличных новых зданий на Васильевском острове и множеств аккуратно подновленных - в центре. Впрочем, тем контрастнее выглядел долгострой-новодел около Московского вокзала, строящейся точь-в-точь по лужковской модели: бетонный каркас + фасад под старину. Еще больше ужаса наводит вырубленный квартал на канале Грибоедова. Он как первый вырванный зуб - а вдруг это предвестие мегаполисного кариеса?
Идиот. Это название кафе, которое я искал уже много лет, а тут попал в него совершенно случайно. Глядя на сочетание темной бронзовой люстры с множеством извивов и хрустальных украшений, и не слишком ровных сводчатых стен, мне пришло в голову, почему мне никогда не нравился гламур - он не соотносится с принципом реальности (и в этом смысле является аналогом политического реализма в эстетике). Потертости, трещины, неровности - вот в чем обретается реальность. Гламур воплощает роскошь ценой дереализации мира. Отсюда взаимосвязь гламура с наркотиками и психоделикой. Однако можно вести и обратную игру - в роскошь как способ сгущения мира, орудие его устойчивости и тяжеловесности.
Кабаки. Как и ожидалось, их много больше, чем в Москве. Цены в среднем тоже, пожалуй, выше.
Канал Грибоедова. Канал Грибоедова напоминает змею, вползшую в город и обратившуюся в мокрое место. Его углубляют допотопными машинами, которые вполне могли бы символизировать духов индустриализма у какого-нибудь Миядзаки. Спускаешься по ступенькам к воде и понимаешь, что попадаешь в топь, зримое выражение не творческой, как у Мейстера Экхарта, а разрушительной безосновности.
Медведев. Президент выступил с короткой речью. Лаконизм в его случае синоним точности, некоторое не только дискурсивное, но и как бы телесное свойство. Медведев предельно эргономичен в речах и движениях. К тому же он призывает и окружающих: умная экономика как эргономика. Основной медведевский тезис: "Партия должна модернизироваться". Фактически это призыв к тому, что отяжелевшее, бугристое и угловатое тело партии власти стало бы как он сам - подвижным и легким.
Облака. Мне бросилось в глаза, что облака в невском городе неслись со скоростью сверхзвуковых самолетов. Они напоминали мечты о ненасильственной модернизации. Облачные массы тут же разрывало в клочья.
Павловский. В первый вечер московская тусовка дегустировала живое пиво в кафе "Аргус". Был там, говорят, и Павловский. Однако к моменту моего появления о его присутствии напоминала лишь желтая штиблета, оставленная на лестнице при входе. Подобие золушкиного хрустального башмачка.
Путин. Когда выступал Путин, я неотступно наблюдал за его головой. Смуглый цвет кожи лица создавал эффект свечения, вполне заметного, но не яркого, а скорее приглушенного, даже мрачноватого. Такое свечение испускает коричный топаз, камень Юпитера и один символов священного Нового Иерусалима. Меня не покидало ощущение того, что это воплощенный фантазм нескольких поколений, грезивших об ожившем Ленине.
Реальность. Еще давно один замечательный питерский знакомый-музыковед говорил мне, что в Питере по сравнению с бутафорской Москвой все подлинное, взаправдочное. Понятно, конечно, что такой эффект возникает лишь когда декорации правильно выстроены, однако в этот раз мне показалось, что реальность в старой столице полноводна, как Нева - ничем не вычерпать. Возможно именно поэтому город - политическая Мекка, ведь политика и есть спекуляция реальностью в особо крупных размерах.
Собчак. Не слишком далеко от здания Ленэкспо, где проходил съезд, мне попался странноватый поясный памятник человеку в средневековом облачении. Подхожу ближе - Собчак. В мантии судьи. И надпись из Бродского сбоку: "На Васильевский остров я приду умирать". Причем это - неизвестно, но памятник хороший, не в пример большинству московских. Собчак напоминает Эразма Роттердамского и увековечивает папу Ксюши за то, что он вернул городу исконное имя.
Тандемократия. Путин не только выступал с большим докладом, но и вел заседание. Имя выступившего Медведева было произнесено им с почти дикторскими интонациями (из чего некоторые званые политологи поспешили заключить "Диктор - не диктатор"). Я как языковед и философ с этим совершенно не согласен. Не потому что считаю Путина диктатором, а потому, что знаю, что слова "диктор" и "диктатор" происходят от общего корня. Одно и из значений слова "власть", как подсказывает нам Эмиль Бенвенист, как раз и состоит в том, чтобы диктовать, то есть утверждать, указывать, устанавливать. Путин, однако, не агент учредительной власти как патерналистского культа, основанного на презумпции в одночасье создавать нечто из "ничто". Его власть - не идеократия (доктринерство) и не проект (игра с будущим). Это персональная власть, основанная на деперсонализации механизмов управления. Власть как процесс, в котором деперсонализация этих механизмов играет самую важную роль. Суть нынешней фазы тандемократии не в том, что ее внутреннее устройство из тайного стало явным (как полагает Павловский), а в том, что деперсонализированные Путиным компоненты власти персонализируются Медведевым. Этот расклад осмысляется как противостояние "механики" и "органики", "бюрократии" и "гражданского общества", "большинства" и "меньшинства", даже как коллизия "сущего" и "должного". В действительности в тандеме уживаются две противоречивые версии модернизации: модернизация как учреждение чего-либо с чистого листа (естественно, ценой обнуления сделанного/существовавшего прежде) и модернизация как пролонгирования настоящего, которое расширяет свои границы и включает в себя все новые элементы. Совместить эти две версии можно, поняв, с одной стороны, что Медведев - это реучреждение Путина, а с другой - что Путин - это часть медведевской системы, которая (пока) больше целого.
Трахтенберг. О том, что Трахтенберг умер, я узнал уже в Питере. Похоже это была самая лучшая его шутка (и сказать такие вещи про него никак не кощунство). Однажды известный социолог-теоретик, с которым мы в ту пору прятельствовали, сказал мне, что глядя на Трахтенберга понимает почему ненавидят евреев (а социолог тоже был еврей). У меня никогда не было столь сильных чувств к покойному. Что-то всколыхнулось только тогда, когда в одном питерском клубе меня с Трахтенбергом сравнили: мол, вы так на него похожи, а он как раз сегодня умер. Вначале я сравнение не распробовал, а потом понял, что оно совсем не плохо. Быть "Трахтенбергом" для среды, где каждый журналиствующий задрот мыслит себя панком, имхо, совсем неплохо.
Тусовка. Сказать, что в Питере была вся Москва - значит ничего не сказать. Однако не в этом соль - на выселках становится ясно, в чем эта "вся Москва" состоит. Немного растерянные, изредка, но не часто вполне приятные люди. Они поглядывают как бы из под очков даже если очков никогда не носили, экранируют себя от мира дисплеями ноутбуков, помечают границы сообщества твиттеровской морзянкой.
Фидель. Заведение около Гостиного двора. За барной стойкой две развеселые барменши в пестрых платьях, за пультом - полноватый диджей. Эклектичная смесь совсем не латинских предметов и полное ощущение латиноамериканской культуры (в отличие от поддельного насквозь московского "Че"). В туалете зеркала обклеены порнооткрытками начала прошлого века и вырезками из "Плэйбоя" 60-70-х годов. Напоминание для тех, кому окажется невдомек, что в клуб приходят не просто потанцевать.
