Вчера приобрел в магазине "Москва" (который, кстати сказать, очень люблю) замечательную книгу - "Вышинский Андрей Януарьевич. Судебные речи. - Москва: Юриздат, 1948 год". Всего 980 рэ и океан наслаждений. Для тех, кто запамятовал, напомню: Вышинский выступал главным обвинителем на так называемых "больших процессах" 30-х годов, до революции являлся меньшевиком и даже выдавал ордер на арест Ленина. И разумеется, это ключевая фигура для понимания соотношения в треугольнике "преступник - вина-жертва". Большое заблуждение думать, будто времена Вышинского давно миновали и он интересен сегодня лишь как полузабытое ископаемое. Ничего подобного: эта фигура исключительная для понимания современной идентичности, вращающейся вокруг пресловутого "чувства вины" как спутник вокруг планеты.
Книгу Вышинского можно использовать как гадательную - открой на любой странице и не ошибешься! Вот, например, страница 435, обвинение Пятакова ("левая оппозиция", осужден вместе с Карлом Радеком). Главный обвинитель распаляется: "старый прием уголовных преступников. Когда человека обвиняют в грабеже с убийством, он признает себя виновным только в грабеже. Когда человека обвиняют в краже со взломом, он признает себя виновным в только в краже. Когда его обвиняют в краже, он признает себя, на худой конец, виновным только в хранении или скупке краденого".
Любопытный фигуратив вытанцовывается, кренделями коленца выделывает: с одной стороны, заведомое "хуже, чем уголовники". С другой - демаркация вины через фиксацию любого жеста как "уклонения от вины". Ты виновен не потому, что "хочется мне кушать", а потому сам принцип невиновности означает подозрение в наличии вины. Чем убедительнее кажется невиновность, тем обширнее пространство для обвинений. Это, конечно, самым прямолинейным образом отсылает к мифологии жертвы: жертва становится жертвой именно потому, что на ней никакой вины. Интересно, что в самых разных культурах на роль ритуальной (во всех смыслах) жертвы назначалась баранина? Ягненок ведь какой-то универсальный символ жертвенности - идеальная жертва ведь не должна отдавать себе отчет, что с ней делают - в силу возраста и ментальной недееспособности. При этом ягненок - гибридное образование: обвиняемый заведомо совсем не ягненок (и Пятаков, разумеется, тоже), но признание абсолютной вины делает его невинным.
Иными словами, возникает эффект двойного кодирования: чем больше потенциал совершенно подлинной невиновности, тем больше подозрения и выше градус разоблачений. Одновременно, чем больше обвинений, тем более состоятельна претензия на роль жертвы, а, следовательно, и на невинность. Тотальность вины есть одновременно и условие невинности. Тотальность вины применяет смерть в качестве универсального очистительного средства. Собственно, именно вина выступает наиболее надежным способом превратить смерть из абстрактного ничто (смерть в ее банальности, как остановка или завершение) в объект коммуникации (смерть как сообщение, которое радикально превосходит medium).
То есть жертвоприношение - это коммуникативное искусство, нацеленное на то, чтобы стать медиасистемой для "сообщений", которые вызывают перегрузку других медиа. Сталинский коммунизм выглядит в этом контексте не просто как общество жертвоприношения (или потлача), но как коммуникативная система, видоизменяющая (и даже отменяющая) статус смерти. Ценой конвейерного преумножения жертв.
