Участвовал вчера в заседании Школы публичной политики Ольги Крыштановской. Тема, сформулированная для обсуждения, звучала традиционно и одновременно достаточно остро: "Российская молодежь: уезжать или оставаться?" Речь снова идет о перспективе эмиграции.
Вопрос об эмиграции сегодня - это ядро политики идентичности. Об этом недавно написала Полина Колозариди: "Я отлично понимаю, что такое "мы". Мы - это те, кто не свалил из России. Те, кто решил здесь не только доживать или помирать, но жить в "этой стране".
Мы понимаем себя через отказ уезжать. Что вкладывается в эту ставку? Моя версия такова.
Никакой теории патриотизма сегодня нет и быть не может. Любые слова о национальной идентичности воспринимаются либо как белый шум, либо как разводка со стороны начальников. Есть еще профессиональные националисты, которые умеют красочно оформлять потребность людей в причастности к большому "целому", но вся их деятельность лежит в русле чистой риторики: это красивый белый шум и красивая разводка. Персональная идентичность в открытом мире конструируется моими "лайками" на Facebook. Посмотрите, что я liked за последние три месяца, и вы узнаете, кто я. Между профессором социологии в Турции и профессором социологии в Швеции намного больше общего, чем между мной и моими соседями, живущими на одной лестничной площадке.
Что такое Россия? Если вынести за скобки культуру и язык, имеющие безусловную ценность, но все же подверженные постоянной переоценке (я люблю не только борщ, но и вьетнамский суп с кабачками и креветками, не только Вагинова, но и Каммингза и пр., и я не знаю, могу ли я сказать, что люблю их как русский), то останется странное политическое образование, известное под именем Российской Федерации. Границы и иные государственные атрибуты этого образование в высшей степени случайны. В 1991 году моя семья легко могла бы оказаться не в южной Сибири, а в северном Казахстане. Я не наследую этой стране по праву рождения, и я не делал сознательного выбора в ее пользу. Для меня Российская Федерация - чужая страна. Мне не нравится то, что происходит в ней - ее политическая система, ее общественное устройство, местная экономическая модель.
В этой чужой стране существует анклав - это Москва, город, где я живу с пятнадцати лет, мой город. Я понимаю, что Москва живет за счет страны, питаясь ресурсами, как, впрочем, и страна живет за счет этой монструозной столицы - питаясь ее культурой. Я совершенно не претендую на то, чтобы быть здесь коренным, мне обычно нет дела до заунывного спора местных и приезжих. Но московский хронотоп рассматривается мной как пригодный для моей жизни, а хронотоп провинции - нет. Москва для меня похожа на космополитические портовые города древности и Нового времени, где смешивались расы, идеи, религии, все варилось в одном общем котле, - как в Палермо, Амстердаме или Кадисе.
В каком виде может существовать для меня патриотизм в этих условиях? Только в качестве тезиса о том, что нам нужна новая страна. Самую четкую формулировку соответствующей мысли я слышал от Вячеслава Игрунова: в 1991-93 годах государственное строительство не увенчалось успехом, нам нужно переучреждение государства, нужно делать Россию заново. Сейчас мы уже двадцать лет живем на свалке, мы научились здесь жить, построили картонные домики, повесили веревочки, на которых можно сушить белье. Россия не превращалась в falied state в силу действий правительства, она изначально вступила в свою новейшую историю в этом статусе: недоразвалившейся империи, неполноценного Союза, недонационального государства.
Те, кого не устраивает эта страна, обречены действовать. Мы не можем быть наблюдателями и комментаторами. Возможны три рода действий: эмиграция, революция, мирное взятие власти. Дискуссию о революции оставим пока в стороне, я скажу только о том, почему действия эмигранта не вызывают у меня сочувствия, понимания и зависти.
Россия сегодня - это пустое пространство, в разреженном воздухе которого встречаются редкие следы культуры. Россия - это шанс сделать свою страну, свою культуру, сконструировать идентичность своих детей. Победить на этом пути или проиграть. Здесь придется воевать и строить, а не потреблять и приспосабливаться. Я западник в школьном смысле слова, но я не хочу играть по готовым правилам чужой культуры, Запад нужно делать здесь. Поэтому уезжать некуда, и мы становимся отказниками. Если история США началась с пилигримов, покинувших Старый Свет в поисках лучшей жизни, то история России должна начаться с антипилигримов, которые остались на месте, зная, что сделать что-то можно сегодня именно здесь.
Вчера я немного пообщался с Азаматом, чеченцем, который представляет в правительстве Москвы совет национальных землячеств. У него потрясающее мышление, смесь гражданской доблести ("мы тоже россияне!"), религиозности ("у нас, мусульман, говорят"), невероятного интернационализма ("у нас там в землячествах полный интернационал") и дикости (когда обсуждали российскую разобщенность, возник вопрос - почему мы не убираем грязь там, где живем, например в подъезде, и тут Азамат: "Да ты парень, что ты будешь убираться как женщина!"). Это все искренне у детей войны, это не пробить тонкой шпажкой просвещения, с этим нужно работать, - то есть разговаривать, пытаться друг друга понимать. Азамат меня плохо понимал, а я, конечно, в ужасе от его картины мира, и в разговоре чувствуется невротические нотки, Азамат хочет признания со стороны таких как я, одновременно отстаивая свою уникальность, а я пытаюсь адаптировать свою речь. Но когда я говорил Азамату о Палермо, городе космополитов, мы, кажется, пришли к общему знаменателю. С этой площадки можно стартовать.
