В 1917 году на политическом небосклоне мира зажглась сверхновая. Так называемая коммунистическая цивилизация рабочих и крестьян. И так же, как это, собственно, бывает в космосе, феномен сопровождался невероятным "свечением" - испусканием вовне огромного количества "человеческой материи". По некоторым данным только в период 1918-1924 гг. из России уехало до пяти миллионов человек. В основном это были солдаты проигравшей в гражданской войне стороны, их семьи, представители образованных классов и высших сословий, не нашедших себя в новой жизни. Они не были первыми ласточками в Европе и США, куда большей частью направлялись людские потоки с терпящей колоссальное социальное крушение страны. До них в западной загранице уже побывали спасавшиеся от погромов евреи российской империи, трудовые мигранты - со средины девятнадцатого века их выдавливала их страны чудовищная экономическая неэффективностью царской России, политэмигранты еще "герценовского призыва". Однако мощный поток 1918-1924 гг. как бы подхватил все другие потоки, и с этого исторического момента - можно считать - возник настоящий русский, или, вернее, русскоговорящий мир в изгнании, а у мировой цивилизации появился осознанный интеллектуалами Запада русскокультурный аспект.
В коммунистической России этого не поняли. Предпочитали не замечать, что нация с чемоданами отправилась на выход, и что русскоговорящие люди стали одним из кочующих народов, наравне с не имевшими собственного государства цыганами или евреями. Как не поняли и того, что "русская революция" не окончилась одними только столкновениями на Красной Пресне в 1905-ом и переворотом в октябре 1917 года. Нам, потомкам и тех коммунаров, и тех белогвардейцев, все чаще приходится думать теперь, что "русская революция" это… процесс, в который наша цивилизации вошла в XIX веке и, в общем-то… не вышла до сих пор. Потом что не обнаружила до сих ни устоявшихся законченных форм государственности, ни целей развития, а в 1991 году еще раз распалась на части именно в силу незавершенности, временности требующего ремонтов общественного здания.
С этой точки зрения и русскокультурная эмиграция не ограничивается тремя известными волнами советской (1918-1924, 1941-1944, 1948 - 1989/1990) и четвертой - постсоветской экономической эмиграции, а является перманентным, запущенным русской революцией процессом соотношения с ценностями эволюционирующего русского общества. Которые, значит, можно принять, следовательно, жить здесь, в России, голосовать за нерушимый блок партийных и беспартийных, "Единую Россию", радоваться выходу из очередного голодомора или очередного экономического кризиса. А можно не принять и отправиться в Америку, Австралию, Францию, Канаду, или, как это делают сегодня новые богатые - тихо, не привлекая внимания, строиться на побережье Средиземного моря или в элитных кварталах Лондона. С 1922 года по настоящее время эмигранты из России - это люди, несущие в себе "проклятые вопросы": быть или не быть России в перспективе будущей истории человечества и чем вообще является русский путь - Великой миссией или Большой ошибкой?
Но так же русские эмигранты были и людьми Большого русского мифа. В этом качестве они покорили вечно противопоставляемый России столь же, впрочем, мифологизированный Запад. Мифом об оставленной прекрасной Родине и долгом возвращении, а так же поэтикой страшной русской болезни - ностальгии…
"Когда я вернусь - ты не смейся, - когда я вернусь, - пел писатель, поэт, бард Александр Галич. - Когда пробегу, не касаясь земли, по февральскому снегу, по еле заметному следу к теплу и ночлегу, и, вздрогнув от счастья, на птичий твой зов оглянусь, когда я вернусь, о, когда я вернусь"... Ведь трагедия всегда эмоционально и интеллектуально богаче других жанров.
Пережившие Великий социальный эксперимент (по выражению высланного из России логика и философа Александра Зиновьева) русские эмигранты, казалось, знали чего-то такое, что было недоступно рационально мыслящему жителю Запада. Впрочем, они не дали ответов, а, скорее, лишь поставили множество вопросов, влив в европейские культурные меха вино сумрачной эстетики правдоискательства, смущая умы точно так же, как один раз они уже были смущены в Европе поисками вымышленного славянского царства Пресвитера Иоанна.
То же и со странной русской болезнью - ностальгией, которой, по правде, болели лишь выходцы из исторически изоляционистских социумов. На Западе давно ценили свободу выбора - хочешь, живи здесь, а хочешь, живи там, коли нашел работу. А хочешь - возвращайся домой, никому, в общем, до тебя нет дела, таков принцип. Эмигрант - это ведь еще и самоидентификация, самоназвание. Человек мира не может быть эмигрантом, а лишь переселившимся. Что, кстати, понимал даже коммунистический лидер Никита Хрущев.
Вот что он писал в своих не вышедших в России "Воспоминаниях": "Когда мы прибыли в Нью-Йорк, мне доложили о чрезвычайном происшествии на корабле. Оно заключалось в том, что один матрос покинул корабль и не вернулся, а пошел в полицию США и попросил политического убежища. Люди, сообщившие мне эту новость, были в страшном волнении. Я их успокоил и попросил не придавать делу большого значения: "Ну, и что же? Ушел и ушел. Пусть попробует капиталистических хлебов, узнает, почем они в Нью-Йорке и каковы на вкус!". Далее Хрущев сообщил журналистам, что, если б матрос обратился лично к нему (!), то он бы помог начинающему эмигранту с работой на первых порах.
Конечно, Хрущев лицемерил, матрос никогда бы не обратился к Генеральному секретарю, и то была уже "оттепель", но Хрущев первым из "русских царей" понял главное: понятие "эмигрант" исчезало с исчезновением границ. Даже в лучшие времена Россия отделяла себя от внешнего мира, в силу чего отношения Родины к своим блудным сынам никогда не становились безоблачными. И тем изумительней казались тоскующие в кабаках Парижа по оставленной Родине, где их, скорее всего, сразу же поставили бы к стенке, русские буйные пьяницы. Значит, они связаны с Россией загадочной биологической пуповиной? Значит, вне клетки и жить они не могут? - размышлял потрясенный француз, прощая нелепому русскому экзальтированность, экспансивность и упадническую живописность. "Антуан уходит. Входит Чарнота. Он в черкеске, но без серебряного пояса и без кинжала и в кальсонах лимонного цвета. Выражение лица показывает, что Чарноте терять нечего. Развязен". (М.Булгаков, "Бег").
Икона советского кинематографа русский режиссер Андрей Тарковский, - в конце концов, прямо как по заветам Хрущева, названный в России и великим, и даже удостоенный в 1990 году "Ленинской премии", - уехал на Запад в поисках свободы самовыражения. А в 1983 году снял в Италии свой программный зарубежный фильм "Ностальгия".
Поначалу фильм был воспринят широкими интеллектуальными кругами как некое русское откровение. Ключевой сценой в фильме было то, как то ли эмигрировавший, то ли по каким-то причинам слишком задержавшийся на Западе в командировке русский писатель Андрей Горчаков нес в пустом бассейне слабо мерцающую свечу, испытывая при этом невероятные страдания, но как бы этим спасая (?!) мир. Местами слишком даже скучная и претенциозная картина претендовала и на новое прочтение Нагорной проповеди, и на новый космополитизм, и одновременно, символизировала неразрывную духовную связность всех трагически разметанных по миру осколков русского общества. Ей рукоплескали на Западе и даже нашли способ дать приз на фестивале в Каннах (за творчество), хотя такой фильм вряд ли обещал собрать хорошую кассу. А тем временем, жизнь шла своим чередом, не обращая внимание на декларации и духовные манифесты. Если Александру Галичу в действительности некуда было возвращаться в брежневском СССР, он глупо погибает в 1977-ом. То Андрей Тарковский через год после выхода "Ностальгии" на экран сам принимает решение "окончательно остаться", но так же уже через три года умирает практически всеми забытый - и западными интеллектуалами, и сменявшим повестку дня российским обществом. Он умирает от рака, а не от ностальгии. Обоих в разное время хоронят на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа в предместье Парижа. И современный зритель/читатель уже не может понять: что за жалкую свечу (знаний, веры, морали?) нес никому не известный русский писатель в пустом итальянском бассейне? Имело ли смысл, живя на Западе, стремиться на Родину?
Бытует мнение, что русская культура покорила Запад, и что в какой-то степени началом этого покорения является широко известная история высылки неугодных советской власти интеллектуалов, получившей название "Философского парохода".
Тогда, в 1922 году, 31 марта, "Правда" опубликовала сообщение под заголовком "Первое предупреждение", а вскоре, в сентябре и ноябре 1922 года рейсами "Oberbürgermeister Haken" и "Prussia" большевиками за границу были высланы из Петрограда в Штеттин (Stettin) где-то около 160 человек. Теперь можно утверждать, что это "были лучшие умы России". Но на самом деле, то были не лучшие и не худшие умы. Высылаемые были просто высокообразованными людьми, разными по взглядам, которых было легче выслать, чем поставить на довольствие. Они не хотели уезжать, но альтернативой мог быть только расстрел. Высылаемые подписывали бумагу с тем, что они извещены о том, "что в случае невыезда или бегства с пути подлежу высшей мере наказания, т. е. расстрелу".
Среди них не было даже очень уж несогласных с реальной политикой коммунистического Кремля. На допросе в ЧК 18 августа 1922 г. будущий яростный критик коммунизма и так же высланный Н.А. Бердяев, в частности, показал: "Своей собственной идеологией я считаю аристократическую, не в сословном смысле, а в смысле господства лучших, наиболее умных, талантливых, образованных, благородных. Демократию считаю ошибкой, потому что она стоит на точке зрения господства большинства"… Ну, так чем это принципиально отличается от воззрений официально российской элиты от Ленина до Путина? Бюрократия всегда считала себя аристократией и всегда не верила в демократию.
Или взять конкретную биографию казанского профессора Иринарха Аркадьевича Стратонова (1881—1942), который покидал Россию с женой и двумя детьми. Политикой он вообще не занимался, изучал земскую реформу, но к 1922 году попал бедственное положение из-за того, что власть похерила финансирование образования. Стратонову "по статусу" полагалось протестовать против утери автономии высшей школы. В эмиграции Стратонов, как многие русские, размышлял над общими вопросами, Боге, морали. Как староста патриарших приходов в Париже собирал деньги, одежду и лекарства для пленных соотечественников. Был арестован гестапо, погиб в концлагере. Но ведь точно такой же была судьба и многих французских патриотов. Тут важно понять, увидеть, что человеческая судьба Стратова родственна судьбе европейской элиты духа, а с позиций культурного наследия русские эмигранты интересны, подчас очень интересны, но не уникальны.
В последнее время любят цитировать Ивана Ильина. Фразы из его трудов попадаются и в речах генерального прокурора, и в речах президента. Россия оценила умершего в изгнании мыслителя, а власти способствовали возвращению его праха. В октябре 2005 года прах И. А. Ильина и его жены был перезахоронен в некрополе Донского монастыря в Москве, рядом с могилой А. И. Деникина. В одночасье Ильин стал "возвращенным светом". Однако с точки зрения Запада, Ильин любопытен лишь узкому кругу специалистов о России, не более того. Как философ он не поразил новой идеей (и чего стоят его симпатии фашизму!), скорее иллюстрировал собой трагическую путанность русской мысли. Вот ведь и Бога ищут. И не могут отличить хорошее от плохого. И за свободу духа, и готовы поклониться идеальному монарху. Не этой ли амбивалентностью, кстати, Ильин мил современной бюрократии?
Тем не менее, нельзя не признать, что в количественном отношении русская эмиграция дала мировой культуре достаточно. Тут и мыслители: Николай Бердяев, Сергей Булгаков, Борис Вышеславцев, Владимир Вейдле, Николай Лосский, Федор Степун, Василий Зенковский, Симон Франк. Тут и Нобелевские лауреаты: Иван Бунин, В.Леонтьев, Илья Пригожин, Иосиф Бродский. Писатели: Марк Алданов, Владимир Волков, Зинаида Гиппиус, Александр Куприн, Димитрий Мережковский, Владимир Набоков, Анри Труайя, Иван Шмелев, Александр Солженицын, Сергей Довлатов, Александр Галич, Василий Аксенов. Артисты и кинорежиссеры: Жак Тати (Татищев), Роже Вадим, Андрей Тарковский, Михаил Барышников, Александр Годунов, Марина Влади (Полякова), Саша Дистель, Лев Круглый, Савелий Крамаров и др. Ученые: Социолог Питирим Сорокин, специалист по древней истории М. Ростовцев, Татьяна Проскурякова, расшифровавшая письмена майя, астроном Н.Стойко, отец аэродинамики Р.Рябушинский, изобретатель геликоптера (вертолета) и авиаконструктор Игорь Сикорский, изобретатель телевидения В.Зворыкин, изобретатель высококачественной нефти В.Ипатьев.
Но так же и не будем сильно преувеличивать вклад русских. До русского культурного нашествия ХХ века Запад переварил античность, наследовал Римской империи и "приватизировал" жемчужину еврейской культуры - христианство. В этом вообще сила Запада - в способности не отторгать достижения иных культур, а пользоваться ими, интегрировать в себя. Современный Запад - это большой музей даже после двух разрушительных мировых войн, и артефакты здесь на каждом миллиметре, а не только, как у нас, в одном Санкт-Петербурге. Запад сам, без русских высадился на Луне, сегодня готовит экспедицию на Марс, и больших писателей, больших режиссеров тут много больше, чем два десятка уехавших русских и два десятка оставшихся. Современная культура России Западу, кстати, вообще кажется периферийной.
Другое дело, что эмигрантская культура из России органически вплелась в этот ансамбль, обогатив Запад специфическим опытом хождения по кругу проклятых вопросов с нулевым результатом. Типичным вообще для русской культуры. Что мы возьмем эволюцию ее взглядов столпов - Достоевского и Толстого. Что того же А.Зиновьева. Будучи в эмиграции, он получал премии за осмеяние Ибанска ("Зияющие высоты"), а вернулся - и стал с серьезным видом превозносить коммунизм как высшую стадию организации мыслящих существ. Солженицын в эмиграции казался столпом антитоталитарного диссидентства, а вернулся - стал националистом, государственником-охранителем, удостоился ордена, хотя и не принял его. Однако, как говорится, что с того? В конце концов, в Париже есть черные выходцы из Алжира - они на барабанах играют на набережных Сены, а есть русские - они бредят о миссии, ищут Бога, оптимальное госустройство, считают себя умнее всех и… все время ошибаются. Такая натура.
Тем не менее, бесспорно, что русская эмиграция - значительное мировое явление. Но ценна она не только суммой сотворенного русскими за рубежом, не ответами на вопросы, которые, по сути, не имеют решения, не только теми подвигами, за которые дают ордена, а обозначением этической и даже эстетической альтернативой дрейфующему в некой гордой изолированной отдаленности "Острову Россия" (выражение В.Цымбурского). В этом смысле эмиграция важнее даже материнской культуры, чем культуре, которую она обогащает.
Когда на "Острове" снимали колокола и превращали храмы в склады, русские эмигранты отстраивали Русскую православную церковь заграницей. Когда на "Острове" запрещались книги, эти книги печатались издательством ИМКА-Пресс, возглавляемым Струве. Когда "Остров" восхваляли отдельные прогрессивные интеллектуалы - от Л.Фейхтвангера до Р.Тагора - иную, неприглядную правду о России рассказывали активисты Народно-трудового союза (НТС). Когда многотысячные демонстрации "островитян" одобряли генеральную линию своего генералиссимуса, в заповеднике под названием "Эмиграция" сохранялась вся палитра политических и идеологических течений, которые могли бы быть присущи нормальной европейской стране. И родительская культура постоянно подпитывалась оттуда!
Но дело не только в этом, безусловно, важном симбиозе культуры "беглой" и культуры "островной". Большинство из отъезжающих на философском или иных пароходах и поездах интеллектуалов готовы были признать социалистическую доктрину. И Маркса-Ленина. И черта лысого с рогами. И работать за гроши. И ужаться в пользу пролетариата. Но не готовы были к эстетическим последствиям. К тому, что после революции, например, начнут гадить в подъездах, а из парадных переть галоши (о чем, в частности, сокрушался профессор Преображенский из романа Булгакова "Собачье сердце").
Точно так же, если в советской метрополии на протяжении всей ее новой истории торжествовали утилитарно-политическое понимание правильного. Договор с гитлеровской Германией отвечает военным интересам, следовательно, правильный! И относительности истины - истина то, что помогает работе органов. Нужно разогнать Помгол (комитет помощи голодающим), спокойно ври, что там контрреволюционеры! То эмиграция исходила из внутренней этики, тем самым казавшись всем как бы истинным хранителям русского Грааля. И парадоксально, именно эмиграция выполнила за нас работу сближения с европейским и американским Западом, чем отчасти мы и сами являемся, но не признаем этого. Работу, которую до сих пор не может и не хочет выполнить "полноводная" культура метрополии.
