Что сегодня читают в ведущих домах Москвы? Что обсуждают в интеллектуальных салонах? Какие авторы сегодня – властители дум интеллигенции? Что сегодня нужно читать, переводить и издавать, чтобы считаться приличным человеком? Как повезло Шмитту, Юнгеру и Фрайеру, и не повезло другим.
Изоляция и экстерминация – новые и наиболее эффективные способы борьбы с российскими либералами по мнению Александра Дугина. Кто еще с ним согласен?
Мы могли бы поставить в центр дискуссии совсем другие политические вопросы. К примеру, как достигается столь эффективная изоляция академического сообщества, какие бы идеи в нем не возобладали, от массовых потребителей (квази-) культуры? Почему в условиях современного капитализма, даже столь убогого, как российский, невозможна фигура "публичного интеллектуала", будь он сторонником Шмитта или Маркузе? Почему любые идеологии как нечто (в той или иной мере) осознаваемое и благодаря этому мобилизующее уступили место идеологии-как-доксе (по Бурдье), что делает политически иррелевантными "консервативных революционеров" в той же степени, в какой - революционеров-марксистов?
Бессмысленно обвинять почитателей Шмитта в нацизме - так же, как смешно думать, будто нынешним бытовым "наци" было бы вольготно в Третьем рейхе. Ситуация совсем иная - налицо трансляция "возвышенного исторического опыта", встроенная в академические структуры. На фоне убожества российской академической науки такая трансляция выстраивает совершенно некритикабельную конфигурацию, позволяя совершать действия, ненужные и противопоказанные для науки.
Неловко видеть, к чему может привести фетишизация Шмитта, превращение его в непристойный, но в то же время столь лакомый для карьеры, и притягательный этой своей непристойностью объект изучения, который способен полностью изменить того, кто его изучает. Профессор А.Ф. Филиппов, который своим просветительским трудом сделал немало для интеллектуального обеспечения общественных наук в России, теперь увлеченно растрачивает свою научную репутацию: рассказывая ex cathedra о значимости наследия нацистского юриста, он пренебрегает всякой научной этикой, демонстрируя при этом поразительную нравственную изворотливость.
Заявленная программа политического реализма будет выполнена, или окажется перед фактом фронтального поражения, и тогда нам придется и через десять, и через двадцать лет рассуждать о мировой повестке, Шмитте и других столь же волнующих материях.
а) запрет на обсуждение советского режима как части фашистской идеологии
б) запрет на обсуждение тех элементов сегодняшнего властного дискурса, которые выстраивают идеологи типа Суркова, Иванова, Павловского и Колерова (среди прочих) как носят очевидно фашистский характер.
Почему Брехта и Беньямина днем с огном не найти, зато все полки магазинов заставлены этими ребятами?
В России много издают Юнгера, что то же показатель. Причем подают в апологетическом ключе. Есть в Питере интересное "криптофашисткое" издательство "Владимир Даль".
"Россия для русских", "Москва для москвичей"? Удивительно, но националисты и почвенники так актуальны сегодня.
Франкофоны ближе к левому либерализму и "актуальному искусству", германофилы - к университетской кафедре и правому консерватизму.
Конечно, ненавистники "старых консервативных немцев" всё это понимают, даже слишком хорошо - как и то, что противопоставить бескорыстному энтузиазму им нечего.
И одними банальностями, что маоизм чем-то духовно лучше гитлеризма тут, боюсь, не отделаешься...
У меня только один вопрос к кралечкиным - ГДЕ ГРАМШИ? Гениальный левый мыслитель, что признают, кажется, все. Почему я до сих пор пользуются советским с купюрами изданием "Тюремных тетрадей"?
И продолжает: «Но что поделаешь, если столь необходимые и важные для нас немецкие мыслители первой половины XX века иногда позволяли себе излишнюю прямоту?»
Нам говорят: отсюда шаг до нацизма. Это злостный навет. Я знаю историю вопроса. Всё, что я знаю об истории становления нацизма в Германии, прямо опровергает тезис о том, что он возникает в силу чтения работ Юнгера, Шмитта и других людей подобного же рода.
Интеллектуальная среда в нашей стране очень сильно сегментирована. И, естественно, что любой из этих сегментов старается бороться за те вещи, которые Пьер Бурдье именовал в свое время правом легитимной номинации, то есть за право определять, что следует печатать, а что – нет, как отличить работу философскую от нефилософской и так далее.
Однако подобные мыслительные усилия испугавшихся собственного мужества интеллигентов вряд ли понравились бы самому старику Юнгеру, который провозгласил: "то, что немецкий человек пережил самые страшные испытания, должно стать для нас не только уроком, но вселить надежду на будущее".
"Суверенной демократии" не было бы, если бы не "суверенитет" Шмитта.
Следующая » 1 2
