При всей затасканности темы ответ на вопрос: "Что такое потребительское общество?" представляется далеко не тривиальным. В самом деле, что это такое, если любые ответы вроде того, что это общество-мегамолл, где людей разделяет разве что прилавок или общество-диснейлэнд, где все только и делают что развлекаются, оказываются по меньшей мере недостаточными, а по правде говоря, спекулятивными.
С моей точки зрения, не будет никаким парадоксом, если мы ответим на этот вопрос, анализируя, что же в этом обществе всё-таки производится. Понятно, что производится в нём много всего хорошего и разного, относящегося в том числе и к индустрии развлечений или к числу товарных симулякров, потребительная стоимость которых близка к нулю, а меновая существует лишь для того, чтобы оправдать собой политику распродаж. И всё же я не об этих товарах, которые никто бы не купил, если бы шоппинг не стал был смесью охоты, дефиле, экскурсии и антидепрессивной терапии. Характер определённой общественной формы устанавливается не исходя из того, какие в её рамках производятся продукты, а что вообще делается производимым.
Сделать нечто производимым - значит, собственно говоря, институализировать то, что прежде воспринималось как природное достояние или священный дар. Продукты также в выступают социальным институтом, но чтобы это понять, нужно перестать отталкиваться от представления о том, что их социальная испостась совпадает с приписываемой им меновой стоимостью. (Напротив, институциональный аспект продуктов связан не с меновой, а с потребительской стоимостью). Это, впрочем, отдельная тема. Нас же интересует, что делается производимым (именно делается производимым, а не производится!) в рамках потребительского общества. То есть, что потребительское общество создаёт как институт.
Моя гипотеза состоит в том, что это "жизненный мир". Концепция жизненного мира возникла у Гуссерля, что было связано с поиском неотчуждаемого от человека конекста его существования, фрагментов антропологизированной, как бы "вочеловечившейся" реальности.
Впоследствии жизненные миры стали рассматривать в современной социологии (например, у Ю.Хабермаса) как островки приватной повседневности, помогающих укрыться от натиска административных структур и воздействия экономических детерминаций. Концепция жизненного мира и связанная с ним теория повседневности предполагались как ответ на унаследованное от Модерна представление о человеке как конструкте, в котором всё может быть другим (иными словами, всё может быть подвергнуто замене - подобная интерпретация характерна сегодня для Ж-Л. Нанси).
Сливаясь с Разумом,человек Модерна открывал и новые аспекты животности, претендуя возвышаться над миром, он выступал субъектом лишь в той степени, в какой превращался в объект, рассматривая реальность как предмет проектирования, этот тип человека сам превращался в действующую модель будучи проникнутым волей к власти, он одновременно оказывался и предметом всё более изощрённого манипулирования. Жизненный мир оказывался оффшорной зоной, внутри которой человеческое в человеке, казалось, будет навсегда обезопашено от риска утраты и освобождено от уплаты дани каким бы то ни было институтам.
Этого, однако не случилось, гуссерлианский подход потерпел банкротство. Дело здесь не в колонизации жизненных миров, а в том, что они сами колонизировали социальную реальность, превратившись в наиболее удобную структуру для любого варианта приватизации, то есть показали себя как то, чем ни в коем случае не должны были быть, - как институты. Я бы назвал жизненный мир институтом местечка. Соответственно, именно благодаря жизненным мира приватизация превратилась в нечто, служащее в эпоху потребительского общества эквивалентом рока или судьбы в их античном понимании. Но это ещё не всё: оказалось, что ни одна вещь не подчиняется функциональной логике и конструированию с такой лёгкостью, как элементы жизненного мира. На открытии этого обстоятельства основан, к примеру, успех какой-нибудь "ИКЕИ".
Источник: блог Андрея Ашкерова
