Русский журнал: Уважаемый Александр Фридрихович, согласны ли Вы с тезисом Валерия Анашвили о том, что литературу, посвященную консервативной революции, не следует публиковать в таком количестве? Вообще, могут ли идеи консервативной революции сегодня иметь политическую релевантность?
Александр Филлипов: В силу того, что этот вопрос так или иначе был спровоцирован рецензией, которую опубликовал Валерий Анашвили в журнале «Пушкин», я бы хотел начать с небольшой исторической справки. Хотя рецензия посвящена недавно вышедшим переводам Фрайера и Юнгера, упоминается там также и Шмитт. Насколько мне известно, все три автора в наш политико-философский, политико-социологический контекст впервые были введены именно мной. Конечно, когда речь идет о Юнгере, тут основная заслуга не моя, но Александра Михайловского, который сделал прекрасный перевод «Рабочего», не говоря уже о последующих. Но поскольку здесь у нас, кажется, не поднимают на щит, а приносят в жертву, я был хотел взять часть если не славы, так ответственности на себя. Около 20 лет назад я опубликовал в одном из сборников ИНИОН «Философские основания теорий международных отношений» довольно большую статью в двух частях как раз о Шмитте, Юнгере и Фрайере. Потом я написал на эту тему книгу, которая, к сожалению, так и не вышла, но какие-то ее фрагменты удалось переиздать в начале 90-х годов в журнале «Россия XXI» у Кургиняна. Журнал трудно назвать суперпопулярным, но все-таки кто хотел, тот читал. А мой первый перевод работы Шмитта о понятии политического вышел в 92-м году в журнале «Вопросы социологии», который был основан мною же совместно с моими коллегами. И лишь почти через десять лет после этого – и, соответственно, – десять лет назад вышла первая книга Шмитта, которую мне удалось издать, составив ее из трех небольших работ, «Политическая теология». И только с издания в 2005 году «Диктатуры» публикации участились, интерес явно обострился.
Так что история со всеми этими авторами, их переводами и изданиями очень старая; четверть века (я начал заниматься Шмиттом раньше, чем начал писать о нем и переводить его, примерно, в 1983 году) – это довольно долго. И занимаясь всем этим долгие годы, я привык к тому, что это, в принципе, мало кому нужно. Первые лет пятнадцать особого интереса не было. Однако я этим занимался, потому что интересно было мне, и я буду этим заниматься, независимо от того сохранится ли к этому такой же интерес, какой вдруг обозначился сейчас, и независимо ни от каких рассуждений о своевременности и оправданности этих занятий. Конечно, я хочу публиковать результаты своих трудов, что и делаю, насколько удается. Публикую свои исследования как второисточники, публикую переводы как первоисточники. Когда могу – перевожу сам, когда не могу – способствую появлению чужих переводов. И в этом смысле я считаю, что любая постановка вопроса в духе: а зачем вы это делаете? – она какая-то дикая. Мне это интересно, и я считаю это необходимым и достаточным условием.
Другое дело: почему мне это интересно? Мне это интересно потому, что помогает понять, что было, что есть и что будет. Например, Шмитт помогает мне это понять очень хорошо, а, скажем, Фрайер – куда меньше. Юнгер же помогает – видимо, я просто недостаточно глубоко его знаю – понять только небольшую часть…
Вторая часть вопроса: имеют ли эти тексты политические импликации, и если да, то отдаю ли я себе в этом отчет… Да, у текстов Шмитта есть политические импликации в современной жизни России, и я отдаю себе в этом отчет. Однако политические импликации можно интерпретировать по-разному. Есть точка зрения, высказанная Анашвили, и я не могу сказать, что она всегда была мне совершенно чужда. Суть ее в следующем – люди, будьте бдительны, фашизм наступает, опасайтесь коричневой угрозы… Одним из первых моих побудительных мотивов, когда я только начинал заниматься этим, было как раз желание посмотреть и показать, как устроена та аргументация, которая при наивном использовании одними людьми или циничном и хладнокровном использовании другими, может привести ко всем известным печальным последствиям. Это не противоречит словам об интересе. Это и было интересно! Тем более на закате советской власти, когда аргументация, которую принято у нас называть консервативной, только-только пошла в ход. У меня была совершенно наивная точка зрения, она была действительно наивной, потому что я думал о людях чуть лучше, чем они на самом деле есть.
Я полагал, что люди просто путают, они думают, что у нас социализм был, а национал-социализма не было, что, грубо говоря, не получилось с социализмом, так может получиться с национал-социализмом. И я хотел показать, что разницы между ними, в принципе, большой нет, путь этот однажды пройден, и булочку эту мы уже съели и теперь давимся. Это был первый побудительный порыв, и я не могу сказать, что он полностью иссяк. Просвещение вещь полезная, и человек, знакомый с источниками, является более состоятельным и ответственным гражданином, чем тот, который с ними не знаком. А знание немецких источников позволяет лучше понять советскую жизнь 20-х—30-х гг., это правильно и в отношении марксистов, и в отношении радикальных консерваторов.
Но время идет, и начинаешь закапываться во все это глубже. И тогда оказывается, что есть и другая сторона дела. Она состоит в том, что аналитическая сила и способность к точному пониманию происходящего оказалась у тех авторов, которыми я занимался, куда выше многих других.
Но разве дело во мне? Для меня стало шоком понимание того, какую огромную популярность за последние 15 лет приобрели эти авторы в левых кругах. Популярность того же Шмитта именно среди левых превосходит все ожидания, я к этому еще вернусь. Здесь я бы хотел сделать сначала небольшое отступление. Вообще для меня занятия Фрайером были сначала немножко скучны. А важен он стал тогда, когда я понял, что в некоторой существенной части левые просто обокрали Фрайера. Вся критика индустриального общества, которую мы с вами знаем по литературе 60-х годов, не на сто процентов, конечно, но в большой мере списана с Фрайера. Всё, что было сказано против капитализма, всё, что было сказано против интегрированности рабочего класса в капитализм и так далее, совпадает с размышлениями Фрейера. Когда я вижу сходство между Лениным в его ранних сочинениях и Фрайером в его методологических работах по социологии, – как на это реагировать? По меньшей мере, делать достоянием гласности. Здесь я бы хотел проговорить только один идейный ход, который позволяет понять очень многое.
Социализм изначально планировался как всемирное предприятие. Когда же он замыкается в границах государства, то он превращается в тот или иной вариант национального социализма, и дальше уже все зависит от того, как проектировать нацию и что с ней делать. Так что, если вы занимаетесь подобной критикой капитализма, если вы пользуетесь такого рода аргументами, то будьте уверены – вас уже вдалеке, приветливо улыбаясь, поджидает сами знаете кто. История советской идеологии в этом отношении очень интересная, потому что одно дело идеология временно замкнутого государства, готового разомкнуться на, в принципе, беспредельные, как на гербе, просторы, а другое дело – внятное замыкание в границах, когда акцент переносится на понятие «народ». Чтение Фрайера здесь очень инструктивно и поучительно, хотя сказать, что он ключ ко всему, было бы ошибкой.
Что касается левых, то у них где-то в начале 90-х, есть у меня такое ощущение, кончился запал. Я не понимаю, почему у нас в России не читают Адорно, хотя его наиздавали "читай – не хочу". Но почему его перестают читать с такой страстью на Западе, я понимаю: он им надоел, надоел Адорно, надоел Маркузе, надоел Фромм, даже Хабермас, хотя это вопрос особый. Надоела одна и та же фигура аргументации, которая все время повторяется. Западу необходимо остаться внутри более широкого дискуссионного поля, внутри поля радикального неприятия либерализма, и в этом поле найти какие-то новые ресурсы. Фрайера там мало читают, интерес к нему, конечно, есть, но он не велик. Юнгер более важен для философов, а вот Шмитт – фигура номер один для политических ученых. И обнаруживается, что очень многие вещи, связанные с антикапиталистическим мышлением, позволяющим заглянуть за горизонт настоящего куда-то в будущее, открываются именно при помощи Шмитта.
Так что, отвечая напрямую на ваш вопрос о том, получают ли те, кто у нас именуются правыми, какой-то дополнительный ресурс за счет того, что и Шмитт, и Юнгер, и Фрайер становятся доступным, я говорю: да, получают. Но вопрос ведь должен быть продолжен: а что же «левые»? Некоторые левые уже читают у нас Шмитта, причем активно, и это происходит в русле мировой тенденции. Но вообще понимание того, насколько условно размежевание правого и левого в наши дни, должно стать более распространенным. Даже исторически все выглядело очень интересно, совсем не так, как можно подумать, глядя ретроспективно. Про Беньямина и его уважение к Шмитту все знают. Но ведь и Лукач уважал Шмитта, хотя и не мог этого показать, живя в СССР. Конечно, Лукач как представитель революционного правительства мог бы вполне его шлепнуть, если бы случай представился, но Лукач как интеллектуал говорил: "Ну, хоть с кем-то поговорить можно!" Если брать второй том сочинений Лукача, того собрания, которое было издано еще при его жизни, то там вы найдете такие, примерно, высказывания о Шмитте: мол, вот это настоящая сволочь, с которой можно бороться, не то что эти слизняки буржуазные… Если вы берете, наоборот, Шмитта, то о Ленине и Лукаче он говорит примерно так же: он уважает откровенных врагов, и он разделяет их антибуржуазность. Это все, правда, ранний Шмитт, Шмитт еще до нацизма. Его теоретические работы 30-60-х гг. – это целый мир, я думаю, у нас еще нет почвы для постановки тех вопросов, на которые он дает ответы. Это можно было бы сделать предметом отдельного разговора.
Задержимся ненадолго у раннего Шмитта. Еще раз, уже без ссылок на авторитеты и состояние умов за кордоном. Почему он важен? Я назову не то что не все, но даже не все важные пункты, только несколько.
1. Он ставит вопрос о силе права. О том, что просто уповать на норму, на формальную процедуру, значит в политической жизни поставить само право под угрозу.
2. Он ставит вопрос о правильном понимании демократии и либерализма. Кто не замечает, что демократия всегда предполагает исключение групп людей из числа допущенных к основным правам гражданина, тот заблуждается и не ставит вопрос об основаниях этого исключения. Если вопрос не поставлен, он не исчезает.
3. Шмитт говорит о том, что доверие формальным процедурам, доверие легальному порядку, – вещь не самоочевидная, изменчивая. Бывают времена, когда формальный порядок кажется выхолощенным. Ленин бы сказал: по форме правильно, а по существу издевательство. В политической жизни так бывает, что в ответ можно получить рассуждение о правильности формальной процедуры и святости права. Что получается из таких непоняток, можно не рассказывать.
4. Шмитт говорит, что высшим экзистенциальным напряжением человека является напряжение на войне. То же говорит Юнгер, Юнгер ранних 30-х. гг., Шмитт говорит, что основание солидарности, которая возникает в политической жизни, это солидарность народа, противостоящего другим народам. Мы можем ужасаться и проклинать. Но кто бы стал сомневаться, что это описание не лишено убедительности именно как описание?
5. Шмитт говорит, что в основание солидарности невозможно положить ни рациональность, ни сухое формальное право. Он говорит о значении мифа, он обращается то к Сорелю, то к Гоббсу, но он не творит мифы, и он не продвигает в массы «Миф XX в.». Он говорит: вот так оно бывает. Кто-то хочет сказать, что мифов нет, что их не конструируют? Что достаточно крикнуть «не хочу», помолиться на портрет (по выбору) и вся политическая мифология исчезнет? А если не исчезнет, то Шмитт виноват?
Впрочем, не будем утомлять читателя перечислениями. Сомневающихся все равно не убедить. Остается лишь высказать позицию.
Позиция же моя такова. Я вижу внезапно и непонятно чем спровоцированное развитие медвежьей болезни, причиной которой объявлены академические издания переводных авторов. Нам говорят: отсюда шаг до нацизма. Это злостный навет. Я знаю историю вопроса. Всё, что я знаю об истории становления нацизма в Германии, прямо опровергает тезис о том, что он возникает в силу чтения работ Юнгера, Шмитта и других людей подобного же рода. Он возникает совсем по-другому, если хотите – можем это обсудить… Если такое или подобное развитие настигнет нас (а я считаю, что время точно таких развитий прошло и нам грозит другое), то опять же по другим причинам. Так что не надо наводить тень на плетень и заниматься интеллектуальным мошенничеством.
Нормальное же отношение тех левых, которые Шмитта с Юнгером по-прежнему не принимают, это, на мой взгляд, – взять с полок своих Лукачей и Адорно и пустить их в дело. И, может, всё у них получится. Про тех, кто мог бы взять с полок своих Хайеков, я и не говорю. У них уже все получилось.
Беседовал Александр Павлов
