Я знаю две или три вещи об этом и хотел бы их рассказать – да-да, о кризисе, программе-2020 и интеллигенции. Самое важное – меня не покидает ощущение присутствия на тайной вечере апостолов ценностного сознания. Причем такой тайной вечери без Христа. Расхристанных апостолов, осиротевших, оставшихся, в общем, у разбитого корыта…
Вопрос ведь не о кризисе. Вопрос о судьбе этого самого ценностного сознания. Что случилось с интеллигенцией в этот докризисный период, часто именуемый «путинской стабильностью»? Впервые, возможно, за всю отечественную историю, она научилась не просто вызывать любовь или ненависть как сеятельница «разумного, доброго, вечного», а интеллигенция. Она научилась свою роль немножечко продавать. Не задорого, но всё же. Соответственно, вместе с ролью она научилась продавать и умение тиражировать ценностное сознание, и умение олицетворять его, а также, конечно, и умение жонглировать ценностями.
Кризис, он в той степени кризис для большинства присутствующих (будем честны!), что вот это умение остается в какой-то момент не очень-то востребованным.
Чадаев: Схлопнулся рынок?
Ашкеров: Да, но проблема не в том, что рынок схлопнулся. Я бы сказал, что обладание ценностным сознанием перестало восприниматься как конкурентное преимущество.
Более того, идейно-символическое производство перестало выступать системой инвестирования способностей (беспрецедентных по происхождению), принципов (которыми, разумеется, нельзя поступиться), энтузиазма и бескорыстия (апелляция к ним выступает, как известно, лучшим способом набить себе цену).
Кризис для интеллигента новой генерации – это кризис мифа, в котором идея провиденциальности её существования незаметно трансформировался в представление об уникальных рыночных функциях, основанной на предложению по сходной цене смыслов и целей для чего бы то ни было. Иными словами, налицо кризис идейно-символического производства, которое не просто позволяло безбедно существовать, но отождествлять нравственность и успех, рациональный расчёт и убеждения.
Так что дело не в том, что научившаяся себя продавать интеллигенция, оказалась не особенно нужна. Только что изобретя выгодные убеждения, интеллектуальный класс оказался в ситуации банкротства, поскольку утратил право на «светское священство», но так, по сути, и не приобрел навык предприимчивости (духовные лица разных форм вероисповедания и в этом вопросе давно заткнули за пояс профессиональных интелей)…
Самое простое - понять кризис как переоценку ценностей, но речь идёт не об очередной переоценке, а именно о банкротстве, когда апостолы ценностного сознания лишились того, что составляло их алиби – самого ценностного сознания. Я предвидел такую возможность, поэтому никогда не идентифицировал себя как носитель такого сознания, хотя это всегда очень легко сделать и очень соблазнительно…
Морозов: …апостолам, да?
Ашкеров: Да. Это очень соблазнительно. Говорить об ответственности, говорить о свободе, говорить о выборе - не значит быть способным все это делать и всем этим обладать.
И апостолы ценностного сознания, они очень часто говорят, но как бы вот о чем они говорят - не вполне понятно. Им самим, прежде всего. Ценностное сознание для меня вещь очень подозрительная, классический пример того, что в марксизме называется ложным сознанием.
Ценностное сознание, оно что делает? На то место, которое законно занимают объективно существующие стоимости и те отношения, которые они порождают своими циркуляциями, ценностное сознание всегда ставит ценности. Соответственно, это сознание камуфлирующее, это сознание искажающее. В. т.ч. ради массы положительных эффектов.
Например, осознать, что все в капиталистическом мире может быть в той или иной степени превращено в товар - это ужасное, катастрофическое сознание. Поэтому у ценностного сознания присутствует терапевтическая функция; есть и много важных других. Соответственно, ложное - это не значит плохое.
При этом ценностное сознание - сознание абсолютно диссидентское, ревизионистское, оппортунистическое. Оно зациклено на постоянной переоценке ценностей (маскирующей в форме обеспокоенности «реалиями» обычную продажность). Носитель ценностного сознания ничего не устанавливает и не определяет. Зато он профи в области разжалования разнообразных «почётных святых» в обычных подвижников.
Носитель ценностного сознания - это профессиональный фрондер, диссидент по вызову. И есть некоторая скорбь по поводу того, что вот могут не вызвать. И я эту скорбь понимаю, но как-то не очень разделяю.
Что касается собственно стратегии 2020, в ней содержалась попытка найти паллиатив между фундаментализмом планового хозяйства из советской эпохи и рыночным фундаментализмом из эпохи 90-х. Обе версии фундаментализма базировались на вере, будь то вера в план или вера в рынок, которые выступали мистическими инстанциями, всё в мире расставляющими по своим местам. Была попытка не просто скрестить план с рынком, но создать рынок «с человеческим лицом», который не исключал бы уверенности в завтрашнем дне. Для подтверждения нежизнеспособности этого гибрида не нужен был кризис.
Вообще, если бы кризис не случился, его следовало бы выдумать: деньги обычно заканчиваются, когда их не знают куда деть. Стратегия-2020 во многих отношениях демонстрировала эту неготовность распорядиться деньгами. Точнее, она была способом преодолеть эту неготовность, однако в результате соответствующих попыток неготовность лишь усиливалась.
Попытки планирования основывались на неограниченном распространении во времени нехитрого принципа эквивалентности: финансы за сырьё. Любое стратегическое планирование предполагает управление будущим, а оно строится только на асимметричных обменах, не подчиняющихся всеобщему порядку эквивалентности. Проще говоря, будущее нельзя купить, а на протяжении последних лет так называемой «стабильности» только и занимались попытками покупки будущего.
Это вышло далеко за пределы собственно экономических отношений и стало своего рода этикой. Коллапс ценностного сознания, о котором я говорил вначале, выступает прямым продолжением этики, основанной на том, чтобы купить будущее.
Рыночный фундаментализм и идеологический фундаментализм представляют собой два конкурирующих типа ценностного сознания; кризис перевёл эту конфронтацию в острую фазу. Что к этому можно добавить? Я не скорблю ни о экономической версии ценностного сознания, ни об идеологической. Наоборот, я полагаю, крах двух этих форм ценностного сознания - очень положительная вещь, по-настоящему очистительная, а настоящее очищение всегда прекрасно, ибо многому может научить. Например, тому, что будущее никогда не оказывается таким, каким мы пытаемся его приобрести, что его никогда нельзя мыслить как разменную монету…
