Бурные споры, не раз, не два, а много-много раз происходившие между младоидеологами в течение последней недели, наталкивают только на мысли о бренности всего сущего, а мысли эти - не ровен час! - могут и до меланхолии довести. Единственный проверенный рецепт от меланхолии - перевести рассуждения о бренности в режим рассуждений о времени. И время даром не пропадёт, и сюжет богатый.
Так вот, за всеми рассуждениями о "борьбе за прошлое", "реставрации будущего" и "настаивании на будущем", проглядывает конфигурация современного политического хронотопа. Хронотоп, как настаивал на этом автор термина М.М.Бахтин, категория, определяющая собой жанр повествования, то есть жанровая классификация повествований зависит от того, как соотносится рассказываемая история с историей случающейся. Восприятие времени в рамках идеологической борьбы и сопутствующей схватки за дискурс - вопрос ключевой, но именно поэтому и наименее исследованный. Наиболее успешно навязать себя эпохе сможет тот, кто в состоянии управиться с организацией времени, которое сублимируется в форме смысла, идеи или духа происходящего.
Оговорюсь сразу: ни одна из имеющихся версий темпорального менеджмента меня не устраивает. Однако это не отменяет необходимости их инвентаризации, главное, чтобы интентаризация не заново не привела к меланхолии. Ниже рассуждения о трёх пониманиях политического хронотопа, ассоциированные с тремя фигурами идеологической сцены. С известной долей условности назовём их "Межуевым", "Чадаевым" и "Холмогоровым".
Холмогоров: реставрация будущего ценой архивации настоящего (не стоит забывать, что никакая вещь не попадает в архив просто так, в архив сдают). То есть настоящее должно быть подвергнуто принудительной ревизии. Точнее сказать, настоящим и должна стать перманентная политическая ревизия всего и вся. Холомогоров обозначает это словосочетанием "генеральский" порядок. На память приходит завет папского легата Арно Амори: "Caedite eos! Novit enim Dominus qui sunt eius".
Чадаев: апологетика будущего ценой архаизации самого будущего. В самом дел: нет ничего более архаичного, чем социальный авангардизм с его будущим-проектом, в эстетике которого исполнена основная часть околокремлёвской социально-массовой "движухи". Будущее-проект вечно отложено на потом, однако требует немедленной мобилизации здесь и сейчас. Впрочем, мобилизация мобилизации рознь. В данном случае речь не "генеральском порядке", а, напротив, о редукции настоящего к ситуативной игре (и к игре в ситуативность). Мобилизован тот, кто предельно ситуативен (или, по вкусу, конъюнктурен). Настоящее при такой раскладке преыращается в концентрат ситуативности, то есть, выражаясь на несколько ретроградном языке наших консерваторов, в вечную "смуту".
Межуев: любовь к оттепельным тонам свидетельствует о предпочтении рутинного времени той форме временного существования, которую можно назвать событийным временем. Это предпочтение настоящего, горизонт которого предельно расширяется и захватывает собой прошлое и будущее. Рутинное время - это время повседневности, воспринимаемой как область внутренней миграции, возможность которой сама по себе воспринимается как альтернатива любому радикализму - не только модернистскому, но и традиционалистскому. Интересно, что повседневность также моежт быть политизирована, и политизируется она как местопребывание "обыкновенных простых людей". Мне и самому нравится этот образ - "обыкновенный человек" - только, вот, есть с ним одна проблема. Его носитель идеально впаивается в любую социально-политическую агломерацию: будь то неофедальное корпоративное государство, праворадикальные "фаши", криптокоммунистическая "общность советских людей" или леволиберальные "комьюнити".
Источник:блог Андрея Ашкерова
