Не знаю, кто как, а я совершенно не собираюсь стенать по поводу судьбы здания ИФРАН. Ну да, отняли (хотя не отняли, а только собираются - контракт на аренду у Института до 2018 года). Ну да, отдали директору музея им. Пушкина Антоновой (она в ее возрасте достойна восхищения!). Ну да, застройкой территории будет, по слухам, заниматься Норман Фостер. Ах, Москву разрушают, разрушают Москву, да все никак не разрушат. Возможно и стоило присоединиться бы к этим возгласам в каком-то другом случае, но только не в этом. Да и проблема Москвы не в том, что ее разрушают, а в том, что она с готовностью принимает эти разрушения, легко обрастая новым мясом на месте кусков, вырванных лужковско-ресинской шрапнелью.
Я проработал в Институте философии около двух лет, а до этого ездил туда то к научному руководителю, то на какие-то семинары. В середине 90-х я был большим поклонником НИИшной эстетики, простиравшей перед нами уходящую натуру фильма "Служебный роман" и его выцветших героинь. Ощущалось, что время служебнороманной субкультуры было на исходе, и это рождало чувство меланхолического любования всем, что в ней продолжало топорщиться и шевелиться. Много бывало всяких разных НИИ, включая самые затрапезные, с проломленными подвесными потолками 70-х годов (как НИИ Высшего образования), или пристойные, с внушительными дверями и обшитыми деревом стенами (как какое-то космическое НИИ, где работал номенклатурный папашка одной знакомой).
Однако даже тогда, в середине 90-х, не было более тягостного места, чем филозофический Желтый дом. Единственное, что мне в нем нравилось - это "Красный зал" с обшарпанными красными стульями, одетыми в карминный кожзам, лепниной, амурами и барельефами философских классиков. Но до него надо было еще дойти, а уже на входе тебе шибал в нос запах то ли тины, то ли плесени. Только лишенный обоняния человек мог не усмотреть в этом мерзость запустения, с доходчивой метафоричностью указывающую на состояние дел в казенном философском заведении.
Натужный классицизм Желтого дома и впрямь создавался как будто только для того, чтобы символизировать казенщину. Но это даже не половина, а четверть дела. Главное - люди! Их было много: разных, рассуждающих, сплетничающих, косо поглядывающих друг на друга. Были среди них и совсем уж любопытные экземпляры. Геополитический поэт Цымбурский (чья эпическая манера непринужденно уживалась с ребяческой язвительностью), либералиссимус Кара-Мурза (начавший вызывать духи теоретиков-свободолюбцев прямо в партком, секретарем которого являлся), бодрийярообразный Панарин (с темпераментом, порождавшим и компенсировавшим непоследовательность). Говорят, где-то совсем рядом, за стенкой, даже водился Подорога с подоржниками. Но он так и не был идентифицирован - ни тогда, ни позже, за время двухлетней работы в стенах Желтого дома. Но дело не только в несчастных подорожниках - покрытые краской плесневелые стены делали со всеми людьми из Филозофического Учреждения злую шутку, особый оптический эффект: люди сливались со стенами, стены поглощали собой людей.
Единственное, что помню отчетливо, так то, что строго в обеденное время, будто ведьмы к месту шабаша, подтягивались местные тетечки. Кто с авоськой, кто в парике, кто с клюкой, все материализовывались, чтобы продегустировать бесплатный обед в Храме Христа Спасителя (ХСС). (Обители Филозофического Учреждения были прикреплены к тамошней столовой с момента реконструкции Храма). Процедура довершалась чаепитием из облупившихся как старая скорлупа блюдец. Уже у себя, среди колоний обжитой плесени.
Огромные и несуразные комнаты Филозофического Учреждения были наполнены нескладной рассохшейся мебелью, кишели странницами, каликами-перехожими, а также, по достоверным признакам, крысами. Приживалки, с одной стороны, и незримо ощущавшиеся крысы, с другой, делали каждые свое дело: одни вечно что-то набирали на допентиумных компьютерах, другие подъедали зачерствевшую и постную пищу мудрости. Впрочем, было и что-то, чем они занимались исключительно сообща - создавали необъяснимое сходство места с больницей-"божедомкой". Не хватало только хора верноподданных приживалок из "Пиковой дамы", который транслировался бы из расположенных по углам радиоточек и заменял бы занятия утренней гимнастикой.
"Благодетельница наша, на постельку, на постельку, на постельку", - голосят чайковские приживалки. Не исключено, что настоящий адресат этих слов не старая графиня, а мать философов Софья, не любящая, как выяснилось, взваливать грузное свое тело где придется.
